подходящий, и радость, и всё с согласия всех участников. – Он улыбается Мануэлю; без всяких обид. – Так оно было всегда, так что сам понимаешь – я должен быть счастлив. И ты тоже, дружище. Мы тут все заодно. – Он допивает еще одну кружку, вытирает потные ладони о брюки. Потом встает, пожимает Мануэлю руку. – Нам пора. До свидания, Мануэль.

У входа в их жилье она прижимается к нему, шепчет, поглаживая ему шею:

– Я правда тебя люблю! Только тебя одного.

Притягивает его к себе, пальцы ее впиваются ему в плечи, она приближает его лицо к своему. Потом разворачивается и бежит ко входу.

– Поторопись, – кричит он, – если хочешь успеть переодеться!

И вот он шагает среди зеленых послеполуденных теней, вот пересекает безлюдную площадь, ноги в сандалиях зарываются в горячую рыхлую пыль. Солнце на миг скрывается в стайке белых облаков, и, когда он выходит на улицу, которая ведет к Арене, она выглядит бледной и светлой, без малейшей тени. Небольшие молчаливые компании бредут по улице, все отводят глаза, отказываясь его узнавать, когда он проходит мимо. У входа на Арену уже собралась компания запыленных мужчин и женщин. Они смотрят в землю или в небо, прикрытое ажурным кружевом, рты у некоторых открыты, затылки почти касаются плеч, головы покачиваются взад-вперед, точно взлохмаченные кукурузные початки, – они следят взглядом за облаками. Он входит через боковую дверь и прямиком направляется в раздевалку.

Он лежит на столе, лицом к оплывающей белой свече, и смотрит на женщин. По стене мелькают их медлительные искаженные движения – они раздевают его, натирают маслами и благовониями, потом одевают снова, в белую хламиду из грубой ткани. Земляные стены узкой комнаты почти смыкаются, в ней едва хватает места для стола и шести склонившихся над ним женщин. Над лицом его нависает морщинистое, маслянисто-смуглое лицо, влажно дышит прогорклой пищей, дыхание вырывается со скрипом. Губы приотворяются, размыкаются, сходятся и расходятся, проговаривая хриплые древние слоги. Остальные подхватывают, потом помогают ему встать со стола и ведут на Арену.

Он быстрым движением укладывается на небольшое возвышение, закрывает глаза, прислушивается к распевам женщин. Яркое солнце бьет в лицо, он отворачивается. Оркестр гремит громче, гораздо ближе, уже где-то на Арене, и на миг он вслушивается в его звуки. Распевы вдруг превращаются в бормотание, потом умолкают. Он открывает глаза, поворачивает голову в одну сторону, потом в другую. На миг все лица сосредотачиваются на нем, шеи вытягиваются. Он закрывает глаза, чтобы не видеть. Потом – глухой звяк тяжелого браслета у самого уха, он открывает глаза. Она стоит над ним в белой хламиде, в руке длинный блестящий обсидиановый нож. Она склоняется ближе, в волосы вплетен пучок цветов, – склоняется ниже к его лицу, и воздает должное его любви и преданности, и просит прощения.

– Прости меня.

– Какой смысл? – шепчет он. А потом, когда острие ножа касается груди, вскрикивает: – Прощаю!

Все слышат и в изнеможении откидываются на спинки сидений, а она вырезает его сердце и поднимает навстречу лучезарному солнцу.

Перевод А. Глебовской

Посейдон и компания[61]

Не видел он ничего, и только иногда ветер сгущался и задувал с моря влажной взвесью ему в лицо, всякий раз совершенно внезапно.

Вынырнув из полусна, он подполз на локтях чуть ближе к краю обрыва и поднял лицо в ту сторону, где пляж и море. Ветер ударил ему в глаза так, что потекли слезы. Внизу другие мальчики играли в войну, но их голоса звучали далеко и смутно, как будто разбавленные морской водой, и он старался не слушать.

Потом их перекрыли крики чаек, оттуда, где море разбивалось о камни под храмом. Под храмом Посейдона.

Он снова лег на живот, а лицо повернул чуть в сторону, и стал ждать.

Солнце соскользнуло со спины, по ногам и плечам просквозило холодом. Настанет ночь, и можно будет лежать под одеялом и вспоминать эти несколько минут пойманного времени, когда угасал день. Совсем не так, как там, вверх по склону, в пещере Наяд, где кто-то подставил его руку под ровный ток воды, которая сочится из трещины в камне. И никто не помнит, когда открылась эта течь. И не так, как внизу, когда идешь по колено в морской воде и чувствуешь, как она тебя куда-то тянет. Тоже время, тоже ритм, но другие. Ему говорили, когда можно, а когда нельзя. Когда ходить по воде, а когда оставаться на пляже. Но здесь он был сам по себе, и каждый вечер лежал на животе на обрыве над морем, и ждал перемены, ждал торопливой пробежки времени, коготками по коже.

Почувствовав вкус соли на губах, он громко проговорил пару стихов, новых, которые услышал вчера вечером. Некоторые слова ему понравились, и он раз за разом перекатывал их во рту.

Снизу донесся голос Аякса, тот обругал какого-то другого мальчика и помянул одного из богов. Вот интересно, это правда? То, что люди говорят о богах. Он помнил наизусть каждую песню, которую когда-либо слышал, каждую историю, рассказанную ночью у очага с чужих слов, каждый случай, который кто-то видел своими глазами, а потом пересказал.

Но все-таки. Некоторые люди говорили о богах неуважительно и даже так, как будто совсем в них не верили, и теперь непонятно, во что имеет смыл верить, а во что нет. Когда-нибудь он уйдет из этих мест и сам во всем разберется. По ту сторону гор стоит Эретрия, а в нее заходят торговые суда. Может быть, ему даже удастся на одно из них сесть и отправиться туда, куда они ходят, в чужие земли, о которых рассказывают по ночам.

Внизу голоса стали громче, и кто-то из мальчиков выкрикивал раз за разом, в такт стуку палок о щиты. Он слепо привстал на колени, и его чуть повело в сторону, в голове поплыло то, что помнил и о чем знал, а вечерний ветер сдул злые голоса прочь. Две армии носились взад-вперед по пляжу, а громче всех орал Ахилл. Потом прозвучало его собственное имя, и он быстро лег на землю, чтобы его не заметили. Сестра позвала еще раз, ближе. Услышав ее шаги за спиной, он тут же сел. Нашла.

– Вот ты где! – сказала она. – Почему я должна таскаться за тобой в такую даль? Сейчас же иди домой. Никакого с тобой сладу нет. – Она подошла ближе. – Давай руку!

Он почувствовал, как она взяла его за руку и потянула к себе.

– Отстань! – Его передернуло.