— Боюсь… нам это уже не поможет. — обречённо вздохнув, ответил я и вновь начал улыбаться на камеру. Видимо, под слоем карательной кулинарии во мне медленно умирал актёр.

Третья участница, Елена, представила рататуй, который выглядел вполне прилично. Вкус тоже оказался сносным. Конечно, не откровение, но и не преступление.

Мы выдохнули с облегчением и поставили крепкие семьдесят два балла.

Четвёртый участник, Борис, перепутал розмарин с лавандой. Блюдо пахло как прованское мыло и вызывало непреодолимое желание помыть руки. Ну и язык заодно…

Пятая участница удивила всех идеальной подачей и полным отсутствием соли. Майлз съел кусочек. Подождал. Съел ещё один. И его лицо приобрело выражение человека, ищущего потерянные ключи.

— Вкус… — произнёс он наконец: — Определённо, где-то есть. Нужно только его найти.

Шестой участник зарядил в рататуй креветки, чем снова вызвал у меня концентрацию реактивной тяги в области филея. Объяснил парнишка это тем, что хотел добавить в блюдо «интересности».

Мишель не выдержала и выдала ему пятиминутную лекцию о святости классических рецептов.

А затем к столу подошла моя любимица — Виолетта Сергеевна. Да-да, та самая с тремя звёздами Мишани и громким разводом с челябинским виноделом. «Божий одуванчик» с твёрдым убеждением, что любое блюдо можно улучшить, добавив, как можно больше томатов.

Её рататуй плавал. Буквально плавал в красном море, которое когда-то было томатным соусом, а теперь напоминало последствия извержения вулкана в миниатюре.

— Виолетта Сергеевна. — Майлз осторожно пошевелил ложкой содержимое тарелки, наблюдая, как волны томатной лавы расходятся к краям: — А расскажите нам о вашем… подходе.

— Молодой человек. — Виолетта Сергеевна поправила очки: — Я всегда говорю: томат — король овощей! Все остальные должны ему подчиняться!

Мишель молча разглядывала тарелку, пытаясь обнаружить признаки других овощей. Где-то в глубинах красного океана угадывались очертания чего-то, что могло быть баклажаном. Или утопленником. В данном контексте разница была невелика.

Зачерпнув ложку, я отправил её в рот.

На секунду мои глаза закрылись.

Вкус обрушился немедленно и безжалостно. Томат. Томат везде. Томат в начале, томат в середине, томат в конце.

Это был не рататуй… Это была томатная монополия, томатная тирания и томатный тоталитаризм.

Кислинка атаковала язык с фронта, сладость заходила с флангов, а где-то далеко-далеко, словно голос из прошлого, доносились воспоминания о других овощах. Слабые, приглушённые, почти задушенные доминантой красного Генерала Томатолия.

В этом вкусе было, что-то трагически оперное. Некое музыкальное сопровождение из фильмов, что обычно нагоняет необъяснимую тревогу и жуть…

Овощи здесь были не солистами и даже не хором. Они были самыми настоящими статистами, случайно забредшими на сцену, где прима-томат исполняла свою арию, не обращая внимания ни на кого больше.

— Виолетта Сергеевна… — я сглотнул: — У вас получилось… очень томатно.

— Вот именно! — просияла бывшая жена челябинского винодела.

— Это была не похвала от шефа. — уточнил Майлз: — Рататуй — это демократия овощей. Но у вас же получилась диктатура пасленовых.

Дальше дошла очередь до Мишель. Она отложила ложку в сторону с видом врача, констатирующего время смерти.

— Понимаете, дорогая. — голос миниатюрной экстры звучал почти ласково, что было крайне дурным знаком: — Рататуй — это баланс. Это разговор овощей друг с другом. В вашем блюде разговора нет. Есть монолог томата. Причём монолог агрессивного томата, который никому не даёт вставить слово. Это, как если бы на симфоническом концерте барабаны играли непрерывно, заглушая скрипки.

Виолетта Сергеевна обиженно поджала губы.

— Молодёжь не понимает классики! Мой рататуй едят в лучших домах!

— В каких именно домах? — поинтересовался Майлз с искренним любопытством: — Я бы хотел избежать этих районов…

Выслушав тираду от моей любимицы о том, что превосходство томата в овощах — это очевидно, мы проводили женщину взглядом и приготовились к следующей катастрофе.

Артём, который шёл восьмым, показал отличный рататуй. Он был подобен глотку свежего воздуха! Оазису, что показался посреди пустыни спасительным островком. Парень отлично готовил. И у него явно было будущее.

Слудский, что выступал под девятым номером, оказался умеренной посредственностью. Ничего катастрофического, ничего выдающегося. Этакий кулинарный эквивалент бежевых стен и офисной музыки. Хорошо, что я заблаговременно уничтожил первоначальный вариант его соуса…

— Знаете, что меня пугает? — спросил Майлз во время очередной паузы: — Не ужасные блюда. К ужасным блюдам можно привыкнуть. Меня пугают средние блюда. Они, как вода — вроде бы нужны… Но попробуй запомни, что ты пил.

Мишель задумчиво кивнула и удалилась за чашкой кофе.

— Девятый добавил мускатный орех. Зачем он это сделал?

— Просто потому, что мускатный орех у него был. — философски ответил я: — Люди добавляют специи не потому, что нужно. А потому, что могут.

Мишель вернулась, попивая кофе:

— Одиннадцатый готов. И двенадцатый. Я видела их тарелки.

— И?

Она сделала глоток из чашки с видом человека, готовящегося к неизбежному.

— Двенадцатый ещё ладно. А вот одинадцатый… В общем, молитесь своим богам.

Из уст экстры это звучало крайне жутко. Но мы с Майлзом были готовы. Одно внушало мне надежду. Я искренне верил, что Том не испортил своё блюдо. Ну, или не своё. С этим мы будем разбираться чуть позже.

Игорь Мамонов — наш одиннадцатый участник, был тридцатилетним программистом из Москвы. Он подошёл к судейскому столу с выражением лица человека, который точно знает, что делает. Это выражение, как показывает опыт, почти никогда не соответствует действительности. И зачастую выступает, как защитная реакция. Или же «напускной» элемент.

Тарелка Игоря выглядела… геометрично. Овощи нарезаны с точностью до миллиметра. Причём это было видно даже невооружённым глазом. А уложены эти «шедевры инженерии» концентрическими кругами с математической безупречностью.

Однако проблема скрывалась в другом…

— Игорь. — Майлз наклонился ближе, словно не веря своим глазам: — Это, что… сырые овощи?

— Полусырые! — поправил Игорь с гордостью: — Я применил принцип «альденте». Овощи должны сохранять текстуру!

И вновь реактивная энергия уже не просто концентрировалась… О, нет. Она волнами подступала к моей пятой точке. Мне хотелось вскочить и заорать: «ДОКОЛЕ⁇!!?». Но я держал себя в руках.

— «Альденте». — медленно произнесла Мишель: — Но это же про пасту. И даже там это означает лишь «слегка недоваренный», а не «едва познавший огонь».

Майлз осторожно поддел вилкой кусочек цуккини. Овощ аппетитно хрустнул. Это факт. Однако это было тем хрустом свежего овоща, который уместен в салате! И категорически недопустим в блюде, претендующем на звание «легенды французской кухни».

Затем попробовал и я.

На моём языке начало происходить нечто очень странное. Не симфония вкусов. Не даже какофония. А скорее… немое кино. Овощи были там. Они занимали место. Они имели форму, но