Поэтому на вопросительный взгляд одного из участников, я подлетел к нему и указал на буквально выкипающий соус:

— Ты хочешь спалить тут всё к чёртовой матери⁈

— Никак нет, Господин Цареградцев… — виновато опустив глаза, ответил он.

— Что это такое⁈

— Ну…

— Я спрашиваю, что это такое⁈ Сколько я томил соус⁈

— Около десяти минут…

— СЕМЬ!!! — рявкнул я, отчего летающие камеры тут же окружили меня со всех сторон: — Переделать! Немедленно!!!

— Да, Господин Цареградцев…

— Стоп готовка. — я схватил металлический черпак и ударил по дымящейся кастрюле.

Зрители с интересом подались вперёд, а Воробыч едва не сделал кувырок в воздухе от радости. Шоу становилось интереснее. А я просто хотел вести свою игру дальше…

— Все вы! ВСЕ! Зачем вы сюда пришли? Чтобы стать кулинарами высшего уровня? ТАК⁈

— Да, Господин Цареградцев!

— Так вот, запомните! Когда мы с вами на кухне, то я… МАРВА!!! МАТЬ ТВОЮ!!! — я швырнул черпаком в суетливую радостную девчонку, которая все никак не хотела обращать на меня внимание: — Я ДЛЯ КОГО ГОВОРЮ⁇!!

— Простите… — она тут же выпрямилась по струнке, словно солдат, при этом продолжая загадочно улыбаться.

— Так вот, когда мы с вами на кухне, то для вас я — шеф. И обращаться ко мне надо, как «шеф»! Да, шеф. Нет, шеф. Понятно⁈

— Да, Господин Цареградцев!!! — хором ответили участники.

— Вы совсем тупые⁈

— Простите…

— Ещё раз!

— Да, шеф!!!

— Ещё раз услышу «Цареградцев» — переверну ваши кастрюли к чёртовой матери! — я с размаху сбил кастрюлю с горевшим соусом. Она с грохотом повалилась на пол, расплескивая убитую душу помидор по кафелю: — ВАМ ПОНЯТНО⁈

— ДА, ШЕФ!!! — гаркнули участники.

— Отлично! ЧЕГО СТОИШЬ, СЛУДСКИЙ⁇!!?! ТЕБЕ ОТДЕЛЬНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НАДО⁇!!?!

— Нет, шеф!!! — парнишка испуганно взял полотенце и побежал всё вытирать.

— ГОТОВЬ, ИДИОТ!!!

— А, ой… Простите, шеф!

— Увалень. — обречённо выдохнул я и щелкнул пальцами.

Толпа уборщиков быстро привела кафель в порядок.

Воробыч лежал в экстазе. Зрители замерли в ожидании продолжения.

Вот по идее — ни один уважающий себя шеф не ведёт себя на кухне подобным образом. Это ложь. Актёрская игра чистой воды! Но как же зрители такое любят…

Видимо, подобная жестокость дремала в каждом из них ещё с момента открытия Колизея. Хлеба и зрелищ требуют наши сердца! И всё в таком духе.

Но Том посмотрел на меня с восхищением. Словно был счастлив увидеть мою актёрскую игру. Ну, ничего… Посмотрим, какое блюдо он «приготовит».

— Камера стоп! — крикнул Воробыч и выбежал к нам в рабочую зону: — Совуныч! Это было… просто великолепно!

— Думаете, я не переборщил? — я подошёл к Слудскому и помог настроить огонь на плите, чтобы тот снова не сжёг соус.

— Ни в коем случае! Все же понимают, что мы снимаем шоу. К тому же, ребята так загружены работой, что им твоя ругань только на пользу. В общем, продолжай в том же духе!

— Ну, ладно… — я лишь пожал плечами.

— Сюда будет вставлена реклама. Так что, сейчас ты должен будешь выйти и напомнить, для чего мы тут все собрались. Особенно это будет актуально для тех, кто только подключился к просмотру.

— Понял.

— Отлично. Камера! Поехали! — гаркнул Воробыч и быстро убежал обратно к зрителям.

Софиты студии вспыхнули с яростью тысячи солнц, отражаясь от начищенных до зеркального блеска столешниц двенадцати кулинарных станций.

Дождавшись, пока летающие камеры распределяться в разных точках, я вышел в центр площадки с видом римского императора, готового опустить палец вниз. А что? Немного образа никому не навредит.

— Дамы и господа! — произнёс я, разведя руки в стороны: — Сегодня наши участники столкнулись с вызовом, который заставил плакать даже видавших виды шеф-поваров. — основная камера подъехала прямо ко мне: — Рататуй! Блюдо, которое кажется простым, как детская считалка, но на деле же — становится коварным, словно тёща в первый визит!

По правую руку от меня испуганно застыла Виолетта Сергеевна — женщина пятидесяти двух лет, чей послужной список включал три столовые со звёздами Мишани и один громкий развод с челябинским виноделом. Её безупречно уложенные седые волосы и очки в тонкой позолоченной оправе создавали образ строгой университетской профессорши, случайно забредшей на кулинарное шоу. Но Воробыч ответственно заявил, что на деле она «божий одуванчик».

Слева во всю готовил Артём — двадцатичетырёхлетний су-шеф, чьи татуированные руки и серьга в ухе создавали обманчивое впечатление рок-музыканта, перепутавшего сцены. Но на самом деле парень обладал языком, способным различить тринадцать сортов оливкового масла вслепую. Настоящий профессионал! И если без приколов — то мой истинный фаворит.

— Итак. — я театрально обвёл рукой студию, терпеливо дождавшись, когда Артём закончит украшать блюдо: — Двенадцать отважных душ посягнули на классику прованской кухни. Рататуй требует терпения, точности и, что немаловажно — базового понимания законов физики. Сегодня мы узнаем, всем ли оно дано.

Камеры медленно проехались по столам, а Виолетта Сергеевна едва заметно сглотнула. Сразу видно — профессиональный паникёр в действии!

— Друзья! — я направился прямиком к судейскому столу: — Все по очереди приглашаются к нам на дегустацию и вынесение оценки. Прошу!

— Ну что там? — тихо спросила Мишель: — Есть нормальные экземпляры?

— Нормальные для вас или для обычных дегустаторов? — с усмешкой уточнил я, за что тут же получил тычок тонким указательным пальцем в ногу.

Первым к столу судей подошёл Геннадий Петрович — мужчина сорока семи лет. Отважный владелец сети автомоек в Саратове, решивший, что кулинария станет его новым хобби после покера и неудачных инвестиций в облигации «БергБанка».

Рататуй Геннадия Петровича… существовал. Это было единственное, что можно сказать с уверенностью.

Майлз склонился над тарелкой с выражением археолога, обнаружившего загадочный артефакт.

— Геннадий… — начал он медленно: — Расскажите нам о вашем… блюде.

— Это деконструированный рататуй! — гордо объявил участник, отчего у меня начала скапливаться реактивная энергия в области пятой точки: — Я решил не следовать скучным правилам и дать овощам свободу самовыражения!

Господи!!! В правилах же чётко сказано: ПОВТОРИТЬ!!! Но, к сожалению, у меня сейчас совершенно нечем швырнуть в проклятого панка от мира кулинарии. Поэтому я лишь тихо фыркнул.

К тому же на тарелке действительно царила свобода… Примерно такая же, какая царит на детской площадке в отсутствие воспитателей.

Баклажаны лежали отдельной горкой, подозрительно напоминая последствия неудачного загара. Цуккини свернулись калачиком в углу тарелки, словно пытаясь спрятаться от позора. Томаты превратились в нечто среднее между соусом и криком о помощи.

— Свобода самовыражения… — медленно повторила Мишель, от чего температура в студии, казалось, упала на несколько градусов: — Геннадий, овощи — не подростки. Им не нужна свобода. Им