нужна структура, дисциплина и, желательно, термическая обработка, отличная от той, что вы им устроили.

Майлз набрал кусочек баклажана на вилку. Овощ отчаянно цеплялся за соседей, не желая покидать общество себе подобных. Наконец судье удалось оторвать жертву от коллектива.

Первый укус. Глаза Тёмного дворецкого расширились, затем сузились… А потом его лицо приобрело выражение человека, случайно положившего ногу в муравейник.

Хоть мне и верилось с трудом, но на языке экстры явно разворачивалась трагедия.

— Ладно… — я попробовал следующим.

Твою ж мать… Вот она! Истинная карательная кулинария в действии!

Баклажан, очевидно не познавший достаточно любви, масла и огня, оставался резиновым посередине, словно надкусанная стирательная резинка. Но с претензией на элегантность.

Вкус был смутно овощным, с отчётливыми нотками растерянности и капитуляции. Где-то на периферии ощущался намёк на чеснок… Прям очень намёк, словно чеснок прошёл мимо блюда, не останавливаясь, и лишь махнув на прощание.

— Интересно. — произнёс Майлз тем тоном, которым дипломаты обычно говорят «это катастрофа»: — Мишель, твои впечатления?

Миниатюрная вампиресса жевала с видом человека, решающего сложное дифференциальное уравнение.

— Знаете, Геннадий… — наконец сказала она: — В моей жизни было много моментов, когда я задавалась вопросом о смысле существования. Этот баклажан только что добавил ещё один.

— Но ведь это авторское видение! — попытался защититься Геннадий.

— Авторское видение… — Мишель обречённо вздохнула, что по негласному закону шоу, означало высшую степень разочарования: — .. предполагает наличие у автора видения. Здесь я вижу только хаос. Причём хаос, который даже не успел толком подружиться с оливковым маслом.

Геннадий удалился к своей станции с видом непонятого гения.

— Почему вам не понравилось⁈ — тихо спросил я: — Вы же обожаете подобное!

— Мы обожаем утонченную игру вкусов, а не сырое «непонятно что». Ты уж так-то нас не обижай. — насупилась Мишель.

— Утончённую игру вкусов? Ладно… Допустим.

Тем временем к нам подошла следующая участница конкурса.

Марва Козлова, двадцать девять лет. Работала инструктором по йоге. Прилетела из солнечного Екатеринбурга.

Она подошла к столу судей с блаженной улыбкой человека, достигшего просветления, и максимально преисполнившегося. Ну или человека, который понятия не имеет, что сейчас произойдёт.

Её рататуй был… тёмным. Очень тёмным. Настолько тёмным, что даже свет студийных софитов, казалось, отказывался от него отражаться, предпочитая поискать более достойные поверхности.

— Марва. — Майлз разглядывал блюдо с научным интересом: — Вы, кажется, подошли к процессу приготовления с особым… энтузиазмом.

— Я хотела, чтобы овощи по-настоящему раскрылись! — объяснила участница, всё ещё улыбаясь: — Дала им время на сковороде. Медитативное время.

— Медитативное… — повторил я, пытаясь не рухнуть под стол: — Это когда медитируешь, пока твоя еда медленно превращается в угли?

Мишель осторожно ткнула вилкой в то, что когда-то было кружочком цуккини. Кружочек ответил характерным хрустом. Не тем приятным звуком свежих овощей, а хрустом чего-то, давно распрощавшегося с влагой и надеждой.

Майлз отважился на укус. На мгновение на его непроницаемом лице типичной экстры отразилась вся гамма человеческих эмоций… от удивления до принятия неизбежного.

При всём моём опыте внезапных атак «продолжениями», я ещё никогда не видел, чтобы арбитров так корёжило. Хотя… на самом деле, ничего удивительного. Я тоже решил отправиться в экспедицию по выжженным прериям не очень высокой кулинарии…

Вкус ворвался на мой язык армией. Первым шёл горький авангард. Агрессивный, беспощадный, с отчётливым привкусом углерода. За ним следовала конница карамелизации. Но не той приятной, что украшает жаренный лук или корнеплоды, а карамелизации, зашедшей слишком далеко! Потерявшей берега и всякое чувство меры.

Где-то в глубине этого вкусового апокалипсиса ещё теплилась память о травах… Возможно, тимьян. Возможно, базилик. Только теперь они были лишь призраками, навещающими пепелище.

— Марва. — я сделал глоток воды, затем ещё один: — Ваши овощи, несомненно, раскрылись. Они раскрылись настолько, что практически развоплотились.

— Это называется «карамелизация до совершенства»! — не сдавалась Марва.

— Это называется «кремация». — изобразив самое ледяное лицо, поправила Мишель: — И обычно её проводят не с овощами. Хотя, признаю, что ваша интенсивность впечатляет. Просто она направлена… не в ту сторону.

Майлз наконец проглотил свой кусок и запил его с видом человека, принявшего горькое лекарство.

— Знаете, Марва, в йоге ведь есть принцип «ахимса»… То есть, непричинение вреда. Так вот, этот рататуй его нарушает. Многократно. По отношению к овощам, к классической французской кухне и, не побоюсь этого слова, к моим вкусовым рецепторам. — выдохнул он, едва не потеряв сознание.

Марва ушла, сохраняя загадочную улыбку. Где-то в глубине студии Воробыч беззвучно смеялся, сотрясаясь всем телом. Чертов ублюдок! Он обманул меня! И вампиров, судя по их слезящимся глазам — тоже.

— Крепимся, друзья… — выдохнул я, после очередного возгласа о смене позиций камер перед рекламным блоком.

— Ещё десять… — произнёс Майлз голосом человека, считающего километры до конца марафона.

— Вы видели, что там на станции номер семь? — тихо спросила Мишель: — Я случайно заглянула. Это не рататуй, это… я даже не знаю, что это! Сперва меня это очень сильно заинтриговало… Но потом я всё поняла.

— Давай без подробностей, ладно? — меня аж передёрнуло: — Лучше скажите, как Воробыч заманил вас?

— Он сказал, что они будут продолжать готовить свои изыски. Но я же не знала, что всё в итоге скатится в кулинарный ад…

— Мы предполагали. Но искренне верили, что всё будет, как в первый раз. — в голосе Майлза чувствовалось сожаление.

— Друзья мои! Ну, как вы тут? — к нам подбежал радостный Воробыч.

— Столько лет… — холодно ответила миниатюрная вампиресса, бесчувственно глядя в пространство: — Столько лет я работаю с едой. Служила инспектором в Мишлен. Добилась нескольких звезд всё того же Мишлена в собственных заведениях. Обучалась в Париже. И вот я здесь… Ем пережаренные кабачки и делаю вид, что это образовательный опыт.

— Но рейтинги! — напомнил Воробыч.

— Но рейтинги… — согласилась она: — Рейтинги. Будь они не ладны.

Мы сидели молчала, ибо прекрасно понимали, что для нас «Апокалипсис сегодня» — это не кино, а суровая реальность.

Где-то в студии что-то упало и разбилось. Кто-то вскрикнул. Жизнь продолжалась.

— Ну! — возмутился Воробыч: — Это что за кислые мины⁈ Ладно экстры. Но ты, Совуныч! Не унывать! Пять тысяч рублей на дороге не валяются!

— Я не унываю. — сухо ответил я: — Просто знаю… Что будет дальше.

— Всё! Ребята, улыбаемся! Мишель… Ты такая красотка! Прошу, не надо столь жуткого взгляда!

— Я улыбаюсь. — холодно ответила миниатюрная экстра: — Просто никто не видит.

— Всё! Ребят, продолжаем! У вас так здорово всё шло! Доведите мотор до конца! Я в вас верю. — толстый чОрт показал большой палец-лайк и быстро удалился обратно к зрителям.

— Может устроим