Шостакович прошел точку невозврата. Забрать свое заявление о вступлении в ряды КПСС он не мог. Убедить товарищей отозвать свои рекоменданции тоже. Отмена решения партбюро обернулась бы скандалом. Неминуемо было бы разбирательство в отделах ЦК КПСС на Старой площади. Пойти на попятную не позволяла кандидату его совесть петербургского интеллигента и наследника революционно-демократических традиций русского освободительного движения XIX – начала XX в. Дезертирство потянуло бы за собой фиаско с приобретением дачи стоимостью 300 тысяч рублей да другого проекта, о котором следовало бы поговорить отдельно, – новой пятикомнатной квартиры в Доме композитора на улице Неждановой при одновременно подвешенном состоянии бериевской квартиры в Доме Министерства иностранных дел на Кутузовском проспекте, которую тоже хотелось бы сохранить. Ведь сохранит же, хотя бы и половину.

Версию этих судьбоносных в жизни нашего героя событий мы знаем из мемуарного мини-эссе Исаака Гликмана, опубликованного в его знаменитых «Письмах к другу» и помещенного вслед за письмом ШДД из Жуковки от 18 июля 1960 г. «В 20-х числах июня» (Гликман) ШДД приехал в Ленинград. В «двадцатых числах» обозначено весьма расплывчато. Тогда каждый день имел значение. Уточним. Если в пятницу 24 июня прошло историческое собрание, где Шостакович был рекомендован в кандидаты в члены КПСС, то приехал в Ленинград он в конце месяца. Например, в понедельник 27 июня. Не остановился, как обычно, в гостинице «Европейская». 28 июня Гликман посетил композитора на квартире его сестры Марии Дмитриевны (в первом замужестве фон Фредерикс). 29 июня ШДД позвонил Гликману и попросил его «немедленно прийти к нему». Приведем фрагмент из этого хрестоматийно известного свидетельства Исаака Давыдовича:

«Когда я мельком взглянул на него, меня поразило страдальческое выражение его лица, растерянность и смятение. Дмитрий Дмитриевич поспешно повел меня в маленькую комнату, где он ночевал, бессильно опустился на кровать и принялся плакать, плакать громко, в голос. Я со страхом подумал, что с ним или с его близкими произошло большое несчастье. На мои вопросы он сквозь слезы невнятно произносил: „Они давно преследуют меня, гоняются за мной…“ В таком состоянии я никогда не видел Дмитрия Дмитриевича. Он был в тяжелой истерике. Я подал ему стакан холодной воды, он пил ее, стуча зубами, и постепенно успокаивался. Примерно час спустя Дмитрий Дмитриевич, взяв себя в руки, начал мне рассказывать о том, что с ним случилось некоторое время тому назад в Москве. Там было решено по инициативе Хрущева сделать его председателем Союза композиторов РСФСР, а для того, чтобы занять этот пост, ему необходимо вступить в партию. Такую миссию взялся осуществить член Бюро ЦК по РСФСР П.Н. Поспелов».

К моменту этой трагической сцены случившийся некоторое время тому назад учредительный съезд композиторов РСФСР прошел без малого три месяца тому назад. Об этом сообщило большинство советских газет и передавали по радио. Для Гликмана, как и для подавляющего большинства соотечественников, никакой новости, а тем более тайны в этом не было. ШДД был избран первым секретарем правления (а не «председателем») нового союза 9 апреля. Он уже без малого три месяца официально трудился в этой должности, получая за это пять тысяч рублей в месяц. Проект создания СК РСФСР, как и других творческих союзов РСФСР, действительно курировали Бюро ЦК КПСС по РСФСР и один из его руководителей секретарь ЦК КПСС во вопросам культуры и искусства Петр Поспелов. Главное, другое. Если членство в КПСС было условием получения секретарского кресла, то вопрос о партийности ШДД был принципиально решен до начала апреля. До встречи с Хрущевым (о которой упорно умалчивали сам композитор, мемуарист, да и все авторы мемуаров, интервью, свидетельств и биографий). Если Поспелов и мог на чем-то настаивать, так это на выполнении композитором уже взятых на себя обязательств и договоренностей. Для этого существовал надежный механизм в лице стотысячной беспроцентной ссуды. Хотя ШДД был известен определенным брыканием, что часто было элементом торга. Он любил менять правила игры после того, как она началась. Гликман продолжает свой рассказ:

«Вот что говорил мне (текстуально) Дмитрий Дмитриевич в июньское утро 1960 года, в разгар „оттепели“: „Поспелов всячески уговаривал меня вступить в партию, в которой при Никите Сергеевиче дышится легко и свободно. Поспелов восхищался Хрущевым, его молодостью, он так и сказал – „молодостью“, его грандиозными планами и мне необходимо быть в партийных рядах, возглавляемых не Сталиным, а Никитой Сергеевичем. Совершенно оторопев, я, как мог, отказывался от такой чести. Я цеплялся за соломинку, говорил, что мне не удалось овладеть марксизмом, что надо подождать, пока я им овладею. Затем я сослался на свою религиозность. Затем я говорил, что можно быть беспартийным председателем Союза композиторов по примеру Константина Федина и Леонида Соболева, которые, будучи беспартийными, занимают руководящие посты в Союзе писателей. Поспелов отвергал все мои доводы и несколько раз называл имя Хрущева, который озабочен судьбой музыки, и я обязан на это откликнуться. Я был совершенно измотан этим разговором. При второй встрече с Поспеловым он снова прижимал меня к стенке. Нервы мои не выдержали, и я сдался“».

«Религиозность» Шостаковича? Это новость. Прежде чем закончить цитирование важного «свидетельства» Гликмана, приведем еще один бесценный, но, увы, забытый документ – опубликованную в мае 1939 г. программную статью Шостаковича «Композиторы в долгу перед безбожниками»:

«Я – человек советского поколения, и вопросы религии никогда не занимали никакого места в моей жизни. Родился я в 1906 г. в семье атеистов. В своей жизни был в церкви два-три раза: в тех случаях, когда всех гимназистов вели на торжественное богослужение по случаю начала и окончания учебного года. Уже тогда я очень неприязненно относился к религии.

Едва начав учение в школе, я понял, что „закон божий“ находится в непримиримом противоречии с остальными учебными предметами. Я часто задавал священнику, преподававшему „закон божий“ (кстати сказать, человеку очень тупому и ограниченному), „каверзные“ вопросы. Вместо того чтобы отвечать, поп краснел, пыжился, ругал меня и выгонял из класса. Поп мстил мне, проваливал на экзаменах по „закону божьему“. Помню, получил я двойку и был под угрозой исключения из школы. Мне предложили к осени сдать вторично экзамен по „закону божьему“.

Но произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, ленинским декретом церковь была отделена от государства, а школа – от церкви, и экзамена по „закону божьему“ сдавать мне не пришлось.

С ранних лет я очень интересовался музыкой и, еще школьником, занялся музыкальным сочинительством.

Советские композиторы находятся в большом долгу перед безбожниками. Мы, композиторы, совершенно не участвуем в антирелигиозной пропаганде. А между тем давно уже пора поднять вопрос о серьезной творческой смычке между