Церковь, великолепно зная о большом агитационном воздействии музыки, пользовалась и пользуется ею. На церковные хоры тратились и тратятся бешеные деньги. Самое богослужение театрализовано, имеет элементы музыкального представления, театра. И церковники, и сектанты прибегают к пению, музыке. Эффектное музыкальное оформление богослужений – не последнее из того, что привлекает людей в церковь.

Безбожники наряду с устройством музеев и лекций, изданием брошюр и массовой работой должны подумать о серьезном привлечении композиторов к своей работе. Пусть мы начнем хотя бы с частушек. Кстати, хороших антирелигиозных частушек почти нет. В большинстве случаев пристегиваются новые слова к старым, истасканным мотивам.

От частушки нужно будет постепенно переходить к более серьезным музыкальным жанрам. Подойдем к тому, что, овладев материалом, сможем „поставить в повестку дня“ вопрос о создании полноценной, серьезной, глубокой антирелигиозной оперы. Здесь дело будет уже не только за композиторами, но и за писателями, либреттистами.

К созданию антирелигиозной оперы следует отнестись очень серьезно. Тут не отделаешься шуточками и смешками по адресу церковников. Нам нужно могучими средствами музыкального искусства, очень понятного массам, раскрыть невежество и мракобесие людей церкви, контрреволюционное нутро многих из них, их подрывную работу по заданию врагов народа и иностранных разведок»[287].

Двадцать лет спустя Гликман продолжал рассказ композитора, ставшего за прошедшие два десятилетия религиозным:

«Рассказ Дмитрия Дмитриевича несколько раз прерывался моими взволнованными вопросами. Я напомнил ему, как он часто говорил мне, что никогда не вступит в партию, которая творит насилие. После больших пауз он продолжал: „В Союзе композиторов сразу узнали о результате переговоров с Поспеловым, и кто-то успел состряпать заявление, которое я должен как попугай произнести на собрании. Так знай: я твердо решил на собрание не являться. Я тайком приехал в Ленинград, поселился у сестры, чтобы скрыться от своих мучителей. Мне все кажется, что они одумаются, пожалеют меня и оставят в покое. А если это не произойдет, то я буду сидеть здесь взаперти. Но вот вчера вечером прибыли телеграммы с требованием моего приезда. Так знай, что я не поеду. Меня могут привезти в Москву только силком, понимаешь, только силком“.

Сказав эти слова, звучавшие, как клятва, Дмитрий Дмитриевич вдруг совершенно успокоился. Своим, как ему казалось, окончательным решением он как бы развязал тугой узел, стянувший его горло. Первый шаг был уже сделан: своей неявкой он сорвал готовившееся с большой помпой собрание. Обрадованный этим, я попрощался с Дмитрием Дмитриевичем и отправился в Зеленогорск, где снимала дачу моя матушка, и обещал на днях навестить отшельника. Однако он, не дождавшись меня, сам без предупреждения приехал 1 июля поздно вечером ко мне в Зеленогорск с бутылкой водки. Шел дождь. Дмитрий Дмитриевич выглядел измученным, вероятно, после бессонной ночи с ее душевными переживаниями.

Дмитрий Дмитриевич, едва переступив порог нашей хижины, сказал: „Извини, что так поздно. Но мне захотелось поскорее увидеть тебя и разделить с тобой мою тощищу“. Я тогда не знал, что эту грызущую его „тощищу“ он через несколько недель изольет в музыке Восьмого квартета и таким образом сумеет отвести душу.

Захмелев от выпитой водки, Дмитрий Дмитриевич заговорил не о фатальном собрании, а о могуществе судьбы и процитировал строку из пушкинских „Цыган“: „И от судеб защиты нет“. Слушая его, я вдруг с грустью подумал, не склонен ли он покориться судьбе, сознавая невозможность сразиться с ней и победить ее. К сожалению, так и случилось. Собрание, походившее на трагифарс, было организовано вторично, и Дмитрий Дмитриевич, сгорая от стыда, зачитал сочиненное для него заявление о приеме в партию»[288].

В «загадке» о вступлении Шостаковича в ряды КПСС 22–24 июня 1960 г. ничего тайного нет. Мистерию создали сам композитор и его верный друг, конфидент и биограф. Гликман вряд ли думал, что когда-то, относительно скоро, откроются архивы КПСС и протоколы заседаний партийного бюро и стенограммы открытых и закрытых партийных собраний объединенной организации Союза композиторов станут достоянием гласности. Вместе с материалами к ним. Какой бы лженаукой ни была «история КПСС» и какими бы лжеучеными ни были ее некоторые жрецы-конъюнктурщики и вульгарные карьеристы, но все-таки элементарные инструменты для фактического анализа у этой троюродной сестры Клио присутствовали. А именно документы с конкретными датами. В эмоциональном и действительно психологически напряженном, сценарно-кинематографичном, а по-человечески впечатляющем рассказе Гликмана о страданиях Шостаковича запутаны и замусолены прежде всего именно факты. Сделано это в первую очередь самим рассказчиком и главным «свидетелем» и одновременно фигурантом – Шостаковичем.

Нами документально установлены три даты. 22 июня 1960 г. партбюро решает созвать свое заседание по «делу Шостаковича». 24 июня 1960 г. Шостакович лично, своим голосом зачитывает свое заявление с просьбой о вступление в ряды КПСС, выслушивает рекомендации и выступления товарищей. На 29 июня 1960 г. назначено открытое партийное собрание, где Шостакович уже перед всеми коммунистами должен по второму разу зачитать то же заявление. Товарищи проголосуют, и тогда он окончательно будет сертифицирован кандидатом. Когда утром 27 июня 1960 г. ШДД приехал «Красной стрелой» в Ленинград, он уже фактически был кандидатом в члены КПСС. Не знать об этом он не мог от слова «совсем». Иначе все сделанное и сказанное, написанное и публично зачитанное им в его долгой жизни является одной сплошной выпиской из монументальной клинической истории болезни. Шостакович лично написал заявление, подписал свою очередную автобиографию, получил три рекомендации от коммунистов-композиторов. Пришел на собрание. Проговорил, пусть причесанную и подцензурную, историю своей жизни и творчества. Истерика, которую описывает Гликман, если и произошла, то не «до» печально-торжественного события, а «после» свершившегося факта. Тогда как расценивать этот провинциальный водевиль?

Каким образом это в своем, возможно, искреннем неведении описывает биограф? «В Союзе композиторов сразу узнали о результате переговоров с Поспеловым, и кто-то успел состряпать заявление, которое я должен как попугай произнести на собрании. Так знай: я твердо решил на собрание не являться». «Кто-то успел состряпать заявление»? Это – вечная тема в шостаковичеведении. В звездные часы его жизни всегда появляется анонимный «кто-то». Кто-то стряпает заявления Шостаковича, пишет за него его открытые и закрытые письма, публичные и кулуарные доклады, статьи, выступления, отзывы, интервью, приветствия, протесты, справки, ходатайства. Наконец, некролог на смерть Вождя. Нередко на его собственной печатной машинке. Проникал по ночам в кабинет в режимный дом на Можайском шоссе/Кутузовском проспекте с видом на правительственную трассу и стучал одним пальцем по клавиатуре. А подпись автора проставлял металлическим факсимиле, или автор, не ведая, что творит, сам расписывался в сомнамбулическом забытьи. Но в данном случае в свидетельстве Шостаковича все предательски разоблачает будущее время: «заявление, которое я должен как