как они, сжигала книги, как они, и принадлежала к новому, фалангистскому поколению клуба “Лицеум”, который теперь именовался “Медина” и занимался уничтожением всего того, за что выступали участницы “Лицеума”. Как могла Вева переметнуться на сторону врага? У власти были те самые люди, что бомбили Национальную библиотеку, убили Лунного Луча, пытались забрать у меня Карлоса. Лучше бы Веву расстреляли в Севилье, тогда она не превратилась бы в чудовище!

Атмосфера в библиотеке царила тягостная. Ходили слухи, что те, кто сотрудничал с республиканским правительством, будут подвергнуты репрессиям, но никто не знал, каким именно. Некоторые сторонники республиканцев вернулись на работу, подписав покаянное письмо, которое отвергла Бланка. Другие предпочли уехать из страны. О многих мы вообще ничего не знали, и молчание, окружавшее их отсутствие, было выразительнее слов. В библиотеке снова появились сотрудники-священники. Среди них был и отец Флорентино Самора, который избегал смотреть на Луису Куэсту, словно это не она спасла его от верной смерти.

В народных библиотеках работали комиссии, изымавшие одни книги и заменявшие их на другие, в основном религиозные. Изъятые книги уничтожались или ссылались в библиотечную преисподнюю, где отбывали наказание тексты, требовавшие особого отношения из-за их безнравственности. Их могли читать только те, кто достиг нравственных высот. Я задавалась вопросом, как именно определяется эта высота и может ли она покориться женщинам.

– Нет, – не задумываясь отрезала Луиса.

Все достижения Республики таяли на глазах – медленно, но неуклонно. Доступ к книгам снова был ограничен, о женщинах опять судили по их частной жизни. Закон о разводе отменили, а вместе с ним и все разводы. Таким образом, Хуста оставалась женой человека, который бил и унижал ее. Мужчина, как и прежде, получал полную власть над женщиной, и если я выйду замуж за Карлоса – то есть за Гильермо, – мне понадобится его разрешение, чтобы продолжать работать в библиотеке. Что, интересно, думает обо всем этом нынешняя Вева? Она ведь тоже присутствовала при рождении свободы, а едва та стала поднимать голову, как Вева переметнулась на другую сторону.

Жара начинала напоминать о себе на строящихся заново улицах Мадрида, а Селия Гамес[131] пела “Мы уже прошли”, пародируя республиканский лозунг “Они не пройдут”, когда нам раздали анкеты. Заполнить их следовало за неделю. Вопросы пугали, я боялась последствий своих ответов. Подвергнут ли библиотекарей такой же чистке, что и книги? Предстоит ли нам суд и отправка в ад, а то и на костер? Я и не представляла, насколько эти преувеличения близки к действительности.

Авторы анкет интересовались нашими поступками в общественной и частной жизни во время войны, нашими зарплатами, принадлежностью к профсоюзам, также требовалось указать имена поручителей, готовых подтвердить ответы. Этот последний пункт узаконивал обязанность доносить, если не хочешь, чтобы тебя обвинили в укрывательстве. Необходимость указывать в анкете имена тревожила меня больше, чем собственная судьба, так что я решила перечислить только тех, кто был недосягаем – либо убит, либо уехал, либо пропал без вести.

Пока в Женеве шла выставка гобеленов из королевского дворца и шедевров из коллекции Прадо, тех, кто их спас, подвергали карам – от сокращения зарплаты вполовину до увольнения или насильственного перевода без права подавать прошение о новом назначении на долгие годы. Тех, кто ближе других стоял к бывшей власти, ждала тюрьма. Республиканское правительство составляло отчеты о лояльности служащих, и когда Артигас высказался о “красных личных делах”, стало ясно, что грядут чистки среди сотрудников. И те, кто был отмечен при прошлом режиме, будут наказаны при нынешнем. Загадка, как мы могли при этом еще работать, вместо того чтобы кричать в голос, бежать куда глаза глядят или сойти с ума. Наверное, та же паника вынуждала нас цепляться за работу.

Дух инквизиции охватил страну. Победители начали допрашивать всех жителей Мадрида, дом за домом. Сначала у консьержей, потом у жильцов допытывались о политических убеждениях, чужих и собственных, о жизни во время войны. Отдельно расспрашивали о прислуге. Полученные сведения сравнивали. Во избежание неприятностей тетя настояла на том, чтобы Карлос (теперь Гильермо) переселился в старую квартиру дона Херманико, где никто из соседей и не помнил его сына. Дон Херманико когда-то перебрался в пансион, чтобы не оставаться в одиночестве, и вот теперь ему предстояло рассказывать о своей жизни неожиданно обретенному сыну.

Тетя узнала о допросах от своих подруг из “Синей помощи” и научила нас, что говорить, чтобы не было расхождений.

– Вы святая, – сказал ей консьерж.

– Я знаю, что вы не верите в Бога, но в любом случае благодарите его…

Она сто раз повторила консьержу, что нужно отвечать на вопросы о Карлосе и о Гильермо, а также потребовала настаивать на порядочности “красного доктора”. Карлосу предстояло исчезнуть, но тетя хотела сохранить его репутацию, и я была за это ей благодарна. Тетина преданность прошлому Карлоса помогла мне обрести душевный покой, который я утратила, увидев Веву с факелом.

Вскоре объявился Фелипе. Его командировали в Мадрид, в судебную комиссию, которая определяла лояльность государственных служащих. Он позвонил мне в пансион. Хотя он даже не помнил, какую должность я занимаю, все же с ходу посетовал, что я работаю в самой библиотеке, а не в канцелярии, поскольку сотрудники последней освобождены от проверок.

Через два дня Фелипе заявился в пансион. Я и забыла, какой он высокий, и меня поразил его рост, а кроме того, торжественное выражение лица и поредевше волосы. Но больше всего меня удивило, что он привез кольцо, некую семейную реликвию, чтобы просить моей руки. Сидя в гостиной рядом с тетей, не находившей себе места, он рассказал, как поживает моя семья, причем куда подробнее, чем мой отец незадолго до того, а также о том, что мой отец дал ему разрешение на брак со мной. Фелипе объяснил, что привез другое кольцо, потому что красные наверняка конфисковали у меня гранатовое. Я не сказала, что отдала кольцо с гранатом Лолите и, вероятно, оно спасло ей жизнь.

Фелипе распинался о преступлениях красных, об их зверствах, он свято верил в официальные сообщения, включая те, что республиканцы якобы разграбили культурные шедевры Испании. Эти россказни всегда выводили меня из себя, какой бы уставшей я ни была.

– Они не грабили, а спасали.

– Бедненькая, совсем тебе голову задурили. – От его покровительственного тона меня передернуло.

– Хватит, Фелипе. Я не выйду за тебя. Не думаю, что мы будем счастливы вместе. Увидимся в комиссии по лояльности.

Фелипе, совершенно не ждавший такого ответа, вскочил. Я тоже встала. У меня не было желания пытаться отыскать в нем того юношу, что был