показавшаяся мне такой жалкой, подписала смертный приговор человеку, научившему меня мечтать.

– Он сказал, где находится подземное хранилище? – вымолвила я наконец.

– Нет. Он говорил, что это опасный секрет, и так ничего и не сказал. Я всегда думал, что он расскажет тебе.

– Да уж. А я не сомневалась, что тебе.

Лунный Луч считал Себастьяна слабым, каким и я увидела его в тот странный вечер, и хотел защитить от тайны, которую доверил бы мне, если бы за мной не следил Граф-Герцог. Возможно, если бы его не арестовали, он сказал бы мне, где хранилище. Но теперь, когда тело его умерло, а идея продолжала жить, возникала задача, требующая решения. Я словно осиротела, и мне было страшно: что, если начатое им дело окажется в руках мятежников? Война окончилась, но ужасам ее не было конца.

Вскоре после ухода Себастьяна в дверь снова постучали. Я подумала, что Себастьян что-то забыл, и сама пошла открывать. Передо мной стоял хмурый тип с серым лицом. Я заметила синюю рубаху у него под курткой. В руках он держал конверт.

– Да? – скорее выдохнула, чем спросила я.

– Агустина Вальехо?

Я кивнула, немного успокоившись. После разговора с Себастьяном я подумала, что этот человек пришел за Карлосом.

– В дипломатической почте из Швейцарии конверт на ваше имя. Распишитесь в получении.

Он протянул мне конверт и бланк. Имя отправителя меня удивило: Луис Менендес Пидаль. В любом случае я не собиралась ничего выяснять у курьера.

Вручив конверт, он простился:

– Всего доброго, сеньорита. Да здравствует Испания!

Я настолько растерялась, что не сразу закрыла дверь. Приглядевшись к конверту, я обратила внимание, что впервые за долгие годы письмо не вскрыто. Мой адрес был написан рукой Бланки Часель. В день, когда я узнала о смерти Лунного Луча, судьба возвращала мне подругу.

Бланка на нескольких листах описывала свои приключения на пути в Женеву, эпопею с каталожными карточками, опасения в связи с появлением Графа-Герцога, неожиданного помощника из вражеского стана – Луиса Менендеса Пидаля. Но радость от этих новостей длилась недолго. Прочтя последние строки письма, я затрепетала.

Одноглазый ищет инкунабулу под названием “Книга Антихриста”. Если я найду ее здесь в ящиках, сделаю все, чтобы он до нее не дотянулся. Но если книга осталась в Мадриде, защищать ее придется тебе. Не сомневаюсь, что у этого человека дурные намерения.

Национальная библиотека походила на кладбище, как в худшие дни эвакуации. Тех, кто всю войну провел в Мадриде, можно было узнать по трагическому выражению лица. Потянулись назад уехавшие в начале войны. В их числе – Мигель Артигас, его снова назначили директором. Я встретила коллегу, поддержавшую когда-то мое решение не уезжать из Мадрида.

– Твоя тетя говорит, что ты очень переживаешь. Не нужно, нас никто не тронет, эти не такие, как те. – И перекрестилась, что меня покоробило, поскольку раньше она никогда не крестилась. – Пака много сделала в трудные времена, – заговорщицким тоном продолжила коллега. – Франко спасет нас.

Казалось, она говорит не о Франко, а об Иисусе Христе. Я молчала. Открытие, что эта женщина и моя тетя были вовлечены в какую-то общую деятельность, лишило меня дара речи. Коллега с гордостью сообщила, что с самого начала войны была в пятой колонне. Зеркальцем сигналила из окон франкистам, помогала переходить линию фронта беженцам, среди которых был и Граф-Герцог, – я узнала своего противника в описании элегантного кабальеро с пристальным взглядом, подарившего ей какую-то побрякушку.

Эта женщина молчала всю войну, а теперь ее было не остановить. Она обращалась ко мне как к единомышленнице, и я догадалась, что тетя наверняка намекнула ей, что и я принадлежу к их организации. И стало ясно, почему она в свое время поддержала мое нежелание эвакуироваться в Валенсию.

– Мы-то думали, что нас спасут раньше! – посетовала она.

Я присоединилась к работам в библиотеке. Все конфискованное при республиканцах надлежало вернуть владельцам, включая предметы, привезенные из Женевы. Ложь, представляющая республиканцев грабителями, не затихала по радио и в газетах. Франкистская пресса возмущалась грязью на улицах Мадрида и огородами, разбитыми даже на арене для боя быков. Репортер, увидевший на арене “Лас-Вентас” картофельное поле, усмотрел в этом неуважение, словно мы должны были под бомбами устраивать корриды и рукоплескать тореро.

Голод не исчез (голодно будет еще несколько лет), но улицы постепенно принимали нормальный вид. Спокойствия тоже не наступило, только теперь расстреливали другие. Волна молчания, неуверенности и желания стереть прошлое накрыла и меня. От новости, что в старом здании университета устроят День книги, я воодушевилась. Мне казалось, что пыль будет исчезать у меня из-под ног, когда я буду идти в своем красном платье, купленном для гуляний в день Девы Паломы и провисевшем в шкафу три бесконечных года. Мадрид не стал могилой фашизма, как уверяли веселые ополченцы, но он выжил. На это я уповала, когда Альварес де Луна сказал, что лучше мне прийти на праздник. Наверное, он думал спасти меня от какой-нибудь угрозы, нависшей над всеми бывшими сотрудниками Комитета по охране художественного достояния, но я до сих пор задаюсь вопросом, знал ли он, что нас ждет в университете, или, как и я, считал, что этот праздник знаменует возвращение к прежней жизни.

С иллюзиями я рассталась так же быстро, как надела платье, не по погоде легкое. Женщины в мантильях и молодежь стояли, вскинув ладонь, и пели “Лицом к солнцу”. Никаких надежд на перемены к лучшему не оставалось: список запрещенных книг, зачитанный бывшим другом Лорки; книги, пылающие на костре, который позже назовут очистительным; лица, которые я помнила еще по тем временам, когда Мадрид был полон радости, и выражавшие теперь почти религиозный фанатизм при исполнении нового гимна. И Вева, особенно Вева.

Я не ожидала ее встретить. Меня как громом поразило, такой боли я не испытывала ни прежде, ни потом. Наконец-то до меня дошел смысл намеков Лунного Луча и Графа-Герцога: “она при деле”. Вот она. Здесь, в Мадриде, и даже не подумала найти меня. Вот она, в форме Женского подразделения Фаланги, сжигает то, что раньше защищала. Перешла на сторону врага, с которым я сражалась, перебежала в армию разрушителей культуры. Бросила свой пост стража книг. Превратилась в наемницу, огнем переписывающую историю на свой вкус. В руке у нее был факел. Та, кем я восхищалась и кому завидовала, кого любила и оплакивала, поджигала книги. Дьявол с гравюры из “Книги Антихриста”, всю войну пролежавшей у меня под полом, теперь неожиданно воплотился в моей подруге.

Глаза резало от дыма и ярости. Я вспомнила Эстрельиту. Вспомнила время, когда мы