с Вевой в этом самом дворе мечтали работать в библиотеке. Вспомнила Хуану, Луису, Бланку и всех тех, кто жертвовал собой ради спасения истории. От потрясения я онемела, только слезы ползли по лицу. И война, и казнь Лунного Луча потускнели по сравнению с тем, что я видела сейчас, но в тот день я переродилась.

Когда я собралась уходить, очертания двора уже терялись в темноте и происходящее стало напоминать скорее блуждания грешных душ, чем официальный акт истребления. Собравшиеся походили на персонажей какой-нибудь романтической новеллы из тех, что только что сожгли. Я застыла, глядя на остывающий пепел, и говорила себе, что должна что-то предпринять. Только что?

И тут раздался голос из прошлого:

– Красное платье? Ты сошла с ума? Красный сейчас не в чести.

Голос Вевы, звучавший когда-то утешительно, теперь причинял боль. Она улыбалась, втиснутая в дурацкую юбку, какую раньше ни за что бы не надела, и эта непринужденная улыбка добила нашу дружбу. У меня на лице выразилась такая ненависть, что улыбка сползла с лица Вевы.

– Тебе какое дело? – равнодушно ответила я.

Даже в сумерках я увидела, как она вздрогнула. Я поняла, что сейчас она подойдет ближе, тронет меня за руку, и тогда моя ненависть может рассеяться. Я не хотела этого допустить. Я хотела ненавидеть ее всей душой, как можно ненавидеть только того, кого ты когда-то любил. Уходя, я слышала, что меня зовет по имени кто-то похожий на Веву, но не Вева. Вева никогда не поступила бы так. Вева, которую я решила сохранить в памяти, любила книги так же, как я. А эту женщину я не знаю, это не моя подруга, а бред искаженного голодом сознания, ожившая картинка из проклятой книги, пугавшая когда-то нас обеих.

На обратном пути я не чувствовала холода, не замечала горевших на щеках слез, пока Карлос не спросил, что со мной и почему от меня пахнет дымом. И прямо посреди коридора я рассказала ему все – громче, чем следует, судя по лицам пожилых сеньоров, Ангустиас и тети, высунувшихся из своих комнат. Карлос обнял меня, и мне стало еще хуже. Неужели он не может уехать и скрыться от всей этой мерзости? Почему он не хочет бежать и спастись хотя бы сам? Ведь, кроме него, в моей жизни не осталось ничего подлинного!

На следующий день я собиралась на работу, когда тетя позвала меня на кухню. Она спросила, не опоздаю ли я, а я ответила, что теперь никто не обращает внимания, когда приходят другие. Ангустиас взяла карточки и ушла за продуктами.

– Я давно уже знала, кто победит. Духи открыли мне это, и, глядя на грабежи и убийства, я думала, что это неплохой исход, – с горечью сказала тетя. – Но теперь я вижу, что эти такие же убийцы. И идиоты, раз жгут христианские книги.

Тут она достала из стенного шкафчика стопку книг и водрузила на стол передо мной. Труды спиритистов. Я вопросительно взглянула на тетю.

– Это, деточка, то, что мне удалось вынести из спиритистского “Атенея”. Ты должна спасти эти книги. Спрячь их, ты же всю войну этим занималась.

– Но, тетя… Нашу работу организовывало правительство. Был Комитет… В одиночку я ничего не смогла бы.

– Я в тебя верю. Я знаю, что у тебя есть свои способы.

По ее глазам я поняла, что спорить бесполезно, и молча кивнула. Тетя угадала, у меня имелись свои способы. Может, она думала, что меня подталкивают к действию Невидимая библиотека или Комитет, но нет. Мне никто не был нужен, чтобы спасать книги.

Карлос наблюдал за нами, стоя в дверях. Я подняла стопку книг и понесла в тайник, где лежали “Книга Антихриста”, письма тети Лолиты и томик “Четырех сестер”. С Карлосом мы не обменялись ни словом. Мы вообще мало разговаривали в те дни. Мы были словно канатоходцы, которым молчание помогает удерживать равновесие.

В Прадо прибыли первые ящики из Женевы, о чем радостно сообщили по радио. Военные и члены бургосского правительства, уже переехавшего в Мадрид, отправились фотографироваться на их фоне и произносить речи о красных мародерах и героизме спасителей национального достояния. В те же дни проходила массовая ревизия библиотечных фондов, книжных магазинов и частных коллекций, обязательным элементом которой была сверка со списком запрещенных книг, которые следовало сжечь. Работа эта шла быстро и эффективно. Разумеется, чистки подавались как забота о нравственных ценностях. Это был неприкрытый фарс.

Однажды я неожиданно для себя достала жемчужное кольцо тети Лолиты. Почему-то захотелось надеть его. Но оказалось, что кольцо мне велико. Я чуть не расплакалась, глядя на свои истончившиеся пальцы. Но тут меня осенило, и я поспешила к Карлосу.

– Надень, пожалуйста, – попросила я.

Карлос накрыл мою ладонь:

– Что за фантазии.

– Пожалуйста, надень, – взмолилась я. – Оно защитит нас, я чувствую, но мне оно теперь велико. Это талисман, я смотрю на него, и становится легче.

Карлос закусил губу и выставил мизинец. Надев кольцо, я прижалась к любимому. Слова рвались наружу, и я сбивчиво принялась объяснять, что отныне это кольцо всегда должно быть у одного из нас.

– Я всегда любил тебя, – чуть слышно произнес Карлос, ответив на мой незаданный вопрос.

Глава 19

Бессмертный, как его идеи

Май 1939 года

Меня разбудил громкий, требовательный стук в дверь пансиона.

– Тина, Тина! Это за мной.

Я не сразу поняла, что происходит, Опять стук, мужской голос угрожал выломать дверь – тут я окончательно проснулась. Карлос, уже натянувший брюки, сунул мне что-то в руки, и я инстинктивно прижала это к груди. Стук и крики снаружи нарастали.

– Спрячь в своем тайнике! Чтобы никто не нашел!

Карлос вытолкал меня в коридор. Я хотела поцеловать его, прежде чем дверь за спиной захлопнется, но поздно сообразила, слишком я была напугана. Из своей спальни выглянула Ангустиас. Не успела я возразить, как тетя Пака, облаченная в халат, толкнула меня к моей комнате.

– Сиди там, – приказала она и прижала палец к губам.

От возбуждения тетушка словно помолодела. Я слышала, как она переговаривается через дверь с незваными гостями, прежде чем позволить Ангустиас отпереть. Затем послышались торопливые шаги, препирательства. Я отлипла от двери и быстро сунула под половицу два тома анатомии, которые мне вручил Карлос. Зачем, я не понимала, но сделала, как он велел. Закрыв тайник, я распрямилась и с грохотом уронила ночной столик.

– Там кто?

От грубого окрика сжалось сердце.

– Племянница, – спокойно ответила тетя. – Бедняжка страдает лунатизмом, да еще и неуклюжа. Я