или другие родственники, она будет в социальном учреждении, где о ней позаботится государство. А вы ей, простите уж за такие слова, не пришей кобыле хвост!

— Давайте не будем повышать градус общения, — возвращаю её на место. — Пусть каждый делает свою работу. Но моя дочь останется со мной.

— Хорошо, — отступает она. — Но тогда мы требуем предоставить результаты теста ДНК и согласие матери на то, чтобы дочь оставалась с вами.

— Алёна сейчас в реанимации, — произношу, стараясь удержать эмоции в узде. Этих канцелярских крыс лучше не злить. Регламент у неё, видите ли. А человечность куда подевалась? — Я не могу получить от неё письменное согласие. Она только очнулась от наркоза.

— Тогда пустите нас к матери, пусть на словах подтвердит, — вступает полицейский. — А я зафиксирую, что вы не оказываете на неё давление.

— Это реанимация, — повторяю с нажимом. — Посторонних туда не пускают. Даже тех, кто в погонах. Таков регламент, — это уже для женщины добавляю.

Полицейский хмурится, а женщина переглядывается с ним.

— Мы не можем оставить ситуацию без внимания, — произносит она, её голос полон решимости. — Если мать не в состоянии дать согласие, мы обязаны действовать в интересах ребёнка. Не можем оставить её с посторонним человеком.

Я чувствую, как гнев накрывает меня.

— Вы не понимаете, — взрываюсь. — Я не просто посторонний человек. Я её отец! Я не позволю вам забрать её, пока Алёна не сможет решить, что делать.

Полицейский скрещивает руки на груди, его выражение лица не меняется. У меня появляется такое ощущение, что он готов выхватить пистолет и под дулом заставить меня отдать им Наташу.

— Давайте так поступим, — говорю им уже более спокойно. — Дайте Алёне время на восстановление: два-три дня и её переведут в обычную палату. Там сможете прийти и пообщаться с ней, получить все необходимые комментарии — письменные и устные. А я сегодня свяжусь с её родителями, — хотя пока не представляю, как это сделаю, но носом землю перерою, найду. Решаю уже про себя. — И они, — вздыхаю. — Они вам подтвердят, что я не враг Алёне и что их внучку можно оставить со мной. С её же отцом.

Полицейский и женщина из опеки снова переглядываются.

Глава 10

Через минут десять я выхожу из кабинета, выжатый, как лимон. Отбивать атаку двух служителей закона не так уж просто, но каким-то чудом они соглашаются на паузу в два дня. За это время мне надо сделать всё возможное, чтобы перевести Алёну в обычную палату и дать им доступ к ней.

Я снова иду в реанимацию к Стрелецкой. Она дёргается всем телом при моём появлении, словно стремиться встать на ноги.

— Рано, Алёна. Рано, — мягко кладу ей руку на плечо. — Всё хорошо. Не нервничай. Тебе надо беречь силы и выздоравливать ускоренными темпами, — усмехаюсь я, — чтобы покинуть реанимацию навсегда. Наташа у меня, не переживай, — повторяю твёрдо, — она с няней. Амелия, моя сестра, если помнишь, нашла чудесную женщину. Так что наш ребёнок не один.

Чувствую дурацкий ком в горле, который мешает говорить.

— Она ведь моя, да? — глаза Алёны блестят. — Она моя? Она не может быть не моей, — усмехаюсь, — потому что я им сказал, что она моя. Поэтому… даже если это не так, придётся тебе говорить, что Наташа моя дочь. Иначе её заберут в приют, пока твои родные не приедут.

Но я даже думать не хочу, что Алёна родила Наташу от кого-то другого. По датам всё сходится.

Глаза Стрелецкой широко распахиваются, она в панике, сердцебиение учащается, Алёнка мотает головой. Слабо так, но твёрдо.

— Нет, — хрипло слетает с её губ. — Нет, пожалуйста.

— Всё-всё, она у меня, я Наташку никому не отдам, — мягко нажимаю ей на плечи. — Лежи, Алёна. Мы поговорим. Завтра тебе станет лучше, а послезавтра ещё лучше. Так, глядишь, через две недели заберу тебя к себе. Если, ты, конечно, не возражаешь, чтобы я тебя к себе забрал?

Губы Алёнки дрожат. И снова это слабое.

— Нет.

— Ну вот и отлично, что не возражаешь. Спи, отдыхай.

Под действием импульса я наклоняюсь и целую её тонкие пальчики. Рука Алёны дрожит под моими губами. Она такая холодная, мне хочется обнять её и согреть своим теплом.

Всё вернулось по щелчку. За один миг.

Злость ушла, словно её и не было. Разочарование сгинуло.

Осталось только тепло.

* * *

Когда через три дня я захожу в палату к Алёне, она лежит на кровати с приподнятым изголовьем и настороженно смотрит на меня.

Действие лекарств уменьшилось, потому что я поменял дозировку. Она теперь больше будет пребывать в сознании и лучше чувствовать реальность. К сожалению, и боль тоже, но от этого никуда не деться.

— Привет, как себя чувствуешь? Мне сказали, женщина из опеки уже приходила, но без конвоя.

— Привет, да… я… я сказала, что доверяю тебе ребёнка.

Алёна опускает взгляд.

— Спасибо. Я, кажется, забыла поблагодарить тебя. Спасибо, что спас меня и спасибо, что заботишься о Наташе.

Мне хочется спросить, почему ты не сообщила мне о ней, когда забеременела. Но Алёна сама заговаривает об этом.

— Я пыталась с тобой связаться, когда узнала, что беременна, но, — вздох, — ты, видимо, меня в блок отправил. Постоянно шёл сброс.

— Я не ставил тебя в блок. В Германии у меня был местный номер, но старый я не отключал. Если бы там были пропущенные от тебя, я бы перезвонил.

Я смутно помню начало той международной практики. Я бы полон амбиций, мне хотелось хапнуть, как можно больше знаний. Операции шли одна за другой. Я брал знаний и опыта по максимуму. И ещё это был способ избежать сжирающих сердце мыслей об Алёне. Ведь она сама перестала мне звонить, идти на контакт, я предлагал ей лететь со мной, но она отказалась. А потом я узнал, что у неё другой. И не кто-то, а бывший парень Нади. Сынок главы района с огромными перспективами и красивым счётом в банке. Мне тогда ей особо предложить было нечего.

— Ты могла бы сообщить через моих родителей или через знакомых.

Алёна покачала головой, быстро вскинула взгляд и опустила.

— Я звонила твоей маме, она меня слушать не стала.

— Серьёзно?

— Да… Она… она очень грубые слова говорила, прости, я не хочу наговаривать на твою маму, но мне тогда показалось, что её отношение ко мне полностью соответствует твоему. Я ещё несколько раз пыталась до тебя достучаться, но потом прекратила. Та дверь была закрыта. К чему лоб расшибать?

Она так странно смотрит