— Сегодня поздновато. Завтра с утра отправитесь, Алексей Васильевич. Еще вопрос. Из трех ваших учеников двое поедут в части, обучать летчиков на только что поставленные с завода реактивные машины. Один останется здесь, в КБ. Испытателем. Кого порекомендуете?

— Гридинского. Его и только его.

Поликарпов подался вперед. Глаза его весело блеснули:

— Так категорично? Обоснуйте, пожалуйста. Разве остальные хуже?

Я мотнул головой.

— Не хуже. Они все — отличные летчики. Говоря канцелярским языком: техникой пилотирования владеют безупречно. Придраться не к чему. Но только Саша Гридинский — летчик от Бога. Как Чкалов. Как…

— Как вы?

— Я этого не говорил — хочу помереть от скромности. Но я в любом случае настаиваю на его кандидатуре.

Поликарпов кивнул, записал фамилию в блокнот и задумался.

— Я могу идти, Николай Николаевич?

— Одну минуту, Алексей Васильевич. Вот, взгляните…

Главный конструктор достал из стола лист бумаги. Это был эскиз реактивного самолета с толстым, как у «семерки», фюзеляжем, но скошенными, отогнутыми назад крыльями. Единственный двигатель, судя по рисунку, планировали поставить в хвост и вывести сопло под стабилизатором.

— И-310? — удивленно воскликнул я, прочитав подпись. — С двигателем Климова? Никогда о таком не слышал.

— Владимир Яковлевич изучил наработки британского конструктора Фрэнка Уиттла. Счел идею центробежного компрессора перспективной: в нем лопатки отбрасывают воздух от центра к краям колеса, а не прогоняют его вдоль вала, напрямую к турбине. Масса достоинств и один недостаток — лоб широкий. Но зато у ВК у одного тяга в полтора раза больше, чем у двух движков на И-308.

— Поэтому и стреловидное крыло? Интересную конструкцию вы изобрели.

— Не я. Бартини — он все рассчитал и обосновал. Только это — дело будущего. Сначала нужно обкатать движок на специальной модификации И-308 с индексом «М». Вы этим и займетесь после окончательной калибровки бомбового прицела. Гридинский же завершит испытания «семерки». Надеюсь, у вас нет возражений.

— Нет, Николай Николаевич.

— Тогда поезжайте домой. А завтра вылетайте в Рыбинск. Отдохните там, навестите родителей.

Поликарпов что-то не договаривал. Главный конструктор не умел скрывать свои чувства и мысли — по умному и доброму лицу читалось все, что творилось в его светлой голове. Но я не стал это уточнять. Пусть будет сюрприз. Надеюсь, приятный.

Дома меня никто не ждал. Пришлось готовить самому — я начистил картошки, соорудил пюре с молоком и зажарил курицу, за которой сходил в продуктовый магазин. Увы, к вечеру почти все раскупили, и мне достался тощий и костлявый экземпляр, о который я едва не обломал зубы. Так мне и надо.

Весь вечер я от скуки изучал медицинские справочники. В конце концов мне пришло на ум сходить в нерабочий день в книжный, вот только что там покупать? Не Горького же. Я его прочел от корки до корки.

И еще я понял: надо приглашать Тамару Тимофеевну. Пусть займет комнату профессора и работает. А там и Зина подтянется. Вместе веселее.

Но жизнь оказалась куда сложнее.

Глава 7

Поезду пришлось посигналить

Утром я поднял И-153 в воздух и взял курс на Рыбинск. Топлива хватало примерно на пятьсот километров — полтора часа полета. До Рыбинска же всего двести пятьдесят с небольшим. Запас приличный.

Поэтому я не стал заморачиваться с навигацией, а просто махнул вдоль железной дороги на Ярославль. Разумеется, на бреющем — я едва не скреб винтом крыши вагонов. Вот только телеграфные столбы все время мешались под ногами, вернее, под «брюхом» истребителя.

Я не мог не потешить своё самолюбие и гордыню. Кто-то целый день будет ехать от Москвы до Рыбинска на поездах с пересадкой, а я уже через час буду на месте. Меня просто распирало от чувства собственного превосходства. Все-таки неплохо быть небожителем… пусть и с риском посчитать крыльями деревья в ближайшем лесу.

Спустя десять минут передо мной выплыли величественные купола Троице-Сергиевой лавры в городе Загорске. Они выглядели жалко: позолота облупилась, покосившиеся кресты печально склонились к земле. Колокола переплавили на металл. В помещениях то ли устроили музей, то ли какой-то институт. И это очень печально.

Я никогда не был особенно верующим, но и к воинствующим атеистам меня сложно причислить. Моя хата с краю — вот мое отношение к религии. Может, оно и так, а может, и этак. Мы никогда достоверно ничего не узнаем.

И все же мне словно скребло ножом по сердцу, когда ломали храмы, а верующих разгоняли по трудовым коммунам. На мой взгляд, каждый должен иметь возможность верить во что хочет. Впрочем, если бы я хоть кому-то высказал свое мнение, тут же оказался бы на допросе на Лубянке. Приходилось держать язык за зубами.

Я задумался и очнулся, когда прямо передо мной появились навсегда застывшие стрелки огромных часов. Колокольня! Ручка влево и на себя — истребитель промчался в нескольких метрах от ее стен. Промелькнул Троицкий собор. Да, при полете на бреющем нельзя ни на секунду расслаблять булки. Иначе можно сильно расстроить Николая Николаевича Поликарпова. Да и мне не очень хотелось бы лежать в деревянном ящике — ведь достойные моих «титулов» некрологи на первых полосах ведущих газет я вряд ли смог бы прочитать. Поэтому Александров я прошел на высоте сто метров, не ниже. Как, собственно, и положено.

Впрочем, правила писаны не для летчиков-испытателей — пусть страдают «извозчики». То есть, пилоты гражданской авиации. Они отвечают не только за себя, но и за пассажиров за спиной.

За Балакирево я снова спустился к земле. Слишком уж скучно плыть под облаками. Не хватает скорости. Не получается пощекотать себе нервы. Так что превращаем самолет в гоночный автомобиль — и вперед, навстречу приключениям! Да, я — воздушный хулиган, признаюсь честно. Вот только моя привычка летать низко и быстро спасла в тот день десятки людей.

Я обогнал курьерский поезд — несколько пассажирских вагонов и мощный паровоз. Локомотив пыхтел изо всех сил — наверное, машинист нагонял опоздание, но, конечно, самолету он не чета. Я далеко опередил состав, спустя несколько минут «вписался» в пологий поворот железной дороги и помчался над линией, проложенной сквозь густой лес.

Вдруг две блестящих полосы рельсов на мгновение потемнели. Казалось, кто-то поставил на проволоку метку черной краской. Может быть, обычный, строевой летчик погрешил бы на свои глаза, облака или солнце, но мой любопытный, как у Варвары из поговорки, нос испытателя потянул меня обратно. Я тут же