Я через проходную вышел на улицу. Пара кварталов пешком, и я поднялся на второй этаж родительского дома. В нем всего восемь квартир, из них четыре — коммунальные. Нам же, как работникам оборонки, полагалась отдельная жилплощадь.

Я вошел в коридор и едва не влетел головой в чьи-то мокрые штаны — как обычно, соседи вывесили выстиранную одежду на веревку. Поначалу родители с ними часто ругались, но потом просто махнули рукой.

Я толкнул дверь — такую знакомую. Каждая царапинка была на ней родной. Вот эта появилась, когда грузчики вносили шкаф. А этот вырез я сделал сам — ножичком в десять лет. Ох и досталось мне от отца… ну да все это дела давно минувших дней.

Дверь оказалась заперта. Я достал из кармана летного комбинезона маленький ключик — всегда ношу его с собой, вставил в замок и повернул. Раздался щелчок, а вслед за ним — повелительный голос:

— Гражданин, что вы тут делаете?

Глава 8

Блудный сын

Я обернулся. Передо мной был милиционер: неулыбчивый молодой парень со стандартным для стража закона лицом — каменным, непрошибаемым даже бронебойным снарядом. Он расстегнул кобуру с наганом и положил руку на рукоятку револьвера, готовый выхватить оружие в любую секунду.

— Чего, чего? Живу я здесь, вот чего, — спокойно ответил я. — По крайней мере, два десятка лет прожил.

— Что-то я тебя раньше не видел.

— Я тебя тоже. Ты представиться не забыл, страж закона? Не учили?

— Участковый уполномоченный Ким Саныч Бояркин.

— Наверное, новенький? Когда-то участковым у нас был Павел Викторович.

— Он на пенсии. Хватит мне заговаривать зубы. Подозрительно выглядишь. Комбинезон этот, пистолет на боку. Не шпион? Предъявите документы, товарищ!

В самом деле: кобура с пистолетом Коровина висела у меня на поясе. Забыл снять. Не брать же в полет «маузер» — таскайся с ним потом по улицам. Я же все-таки не Геракл. Вернее, может быть, и Геракл, но сушеный.

Я достал из кармана летную книжку и паспорт.

— Сойдет?

Участковый изменился в лице. Казалось, он вот-вот бухнется на колени с воплями «прости, боярин, бес попутал».

— Извините, не признал, товарищ Вихорев. Вы не такой как в газетах.

— Бывает. Фотографы меня уродуют так, что и мама не поверит в мои былинные подвиги. Ну так как, я реабилитирован?

— Да… Реа… лити… рован.

— Из деревни, что ли? — я ехидно прищурился, глядя участковому в глаза.

— Из-под Мологи я. Затопят город, говорят. Всех переселяют. И моих родителей вот сюда отправили. Вместе со мной, — зачем-то уточнил Бояркин, хотя это было понятно и так.

— Иногда приходится жертвовать старым ради прогресса.

— Хорошо так говорить, когда вас не касается. Еще раз извините.

Бояркин исчез. На лестнице раздались его торопливые шаги.

Я вошел в свою комнату — после московских «хором» она показалась мне маленькой — и лег на застеленную металлическую кровать с никелированными шишечками. Жалобно звякнула сетка. Я вырубился и добросовестно проспал до самого вечера. Меня разбудили материнские руки. Они ничуть не изменились: остались такими же нежными и ласковыми, как в детстве. Да и мама была прежней: маленькой, худощавой, подвижной. Разве что обрезала некогда длинные, до пояса, косы.

— Ты вернулся? — спросила мама.

— Ненадолго. Завтра улетаю.

— Пусть так. Все равно я тебе рада.

Я чувствовал: маме хочется обнять меня, потискать, как в детстве, но она ограничилась лишь тем, что погладила меня по голове. Ведь в дверях стоял отец — он ничуть не изменился за последние несколько лет. Остался все таким же строгим и суровым. Видимо, он до сих пор не простил мне своевольства. За ужином мои опасения подтвердились.

У нас в семье никогда и никому не запрещали разговаривать за столом — напротив, мы делились новостями именно во время еды. Но в день моего приезда в комнате стояла тишина. Ее нарушал только звон ложек о тарелки.

Первым не выдержал отец:

— Неслух! — очевидно, он имел в виду меня. — Погнался за журавлем в небе! Я никогда не понимал твой… твой…

— Демарш, — подсказал я.

— Твою выходку. Мы ведь тебе хорошее место на заводе подыскали. Невесту подобрали. А ты что сделал, неблагодарный?

— Сбежал, используя технику ухода и маневрирования, — теперь-то я мог позволить себе ехидничать. — Получилось неплохо на мой взгляд. Думаю, я искупил свою вину, если она вообще была, конечно. Можете вырезать мой портрет из газеты, повесить на стену и гордиться до пенсии. Если меня кто узнает в таком виде, конечно.

— Ты как разговариваешь с отцом? — папа хлопнул по столу ладонью.

Тарелка подскочила, и суп брызнул мне на комбинезон. Ничего, на нем и так масляных пятен хватает.

Я ответил в своей обычной манере:

— Как разговариваю? Как Герой Советского Союза. Недоделанный, правда — представление никак не утвердят. Согласитесь, даже так это хорошее достижение?

С минуту отец молчал, переваривая услышанное. Потом нехотя согласился:

— Да, неплохо, согласен. И все же я тебя не понимаю. Только не неси чушь о мещанстве, о служении Родине, о целях и задачах социализма, о величии народа и партии. Человек ищет место потеплее. И своим детям желает того же.

Я почесал затылок, подбирая слова помягче, поделикатнее. И посерьезнее.

— Труд не должен быть в тягость. Какой смысл в работе, если ходишь на нее как на каторгу? То же самое могу сказать о невесте. Может, она была хорошая, выгодная партия, да и девушка симпатичная, и отец у нее большой начальник, но мне она не понравилась. Жить-то с ней не вам. Вот я и ушел из дома устраивать свою жизнь по-своему. Не так, как вы решили.

— Мы делали все ради тебя, — отозвалась мама. — Все для твоего блага.

— Знаете, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями? Исполни я вашу волю, страдал бы до гроба. И все равно бы развелся и уволился. Только время бы безвозвратно потерял. Нельзя силой, пинками загонять человека в счастье. Надеюсь, вы все же признаете, что я, став летчиком, многого добился на этом поприще.

— Но ты мог погибнуть! Пилот — опасная профессия.

— Не страшнее лесоруба. Что ж. Раз вы все-таки упорствуете, я пойду. Переночую в кабинете у начальника аэродрома…

— Нет, стой! — воскликнула мама. — Оставайся. Ты же не будешь возражать,