варёное яйцо. Через пару минут к нему подсела девушка с тетрадями — студентка, судя по всему.

— Наши опять на собрании, — сказала она. — Завучу бумагу какую-то подсовывали, чтоб подписал.

— На партийную линию подпишется — потом спросят, — отозвался рабочий.

— А не подпишется — уволят.

— Таков порядок.

Анна слушала, делая вид, что смотрит в окно.

«Говорите проще. Не трогайте политику. Не используйте современные слова. Проколи пальцем стакан — только не скажи “офигеть”».

Она отпила чай. Горячий, чуть горчит. Булка — как из архивного пакета.

— У нас в техникуме сегодня повестку читали, — продолжила девушка. — Кто без комсомольского билета — на субботник не пускать.

— Верно. Без билета ты никто. Даже мусор не подметёшь.

Анна поправила куртку.

— А у вас кофе бывает?

Буфетчица, услышав, не сразу ответила. Потом вскинула брови.

— Что?

— Кофе.

— Нет. Не бар у нас. Чай пей.

— Понятно. Ну, круто, — пробормотала Анна и тут же замерла.

Буфетчица сощурилась.

— Что?

— Я говорю… кру… то есть, здорово.

— А ты откуда такая?

Анна сглотнула.

— Из Москвы. Недавно приехала.

Буфетчица хмыкнула.

— Ну, по тебе видно. У нас тут не круто, у нас — трудодни.

Она отвернулась, снова занялась стаканами.

Анна села обратно, глядя в чай.

«Вот и всё. Одно наречие — и сразу подозрение. Язык — оружие. Учись быстро, или будешь ворон считать с подполковником в кабинете».

У окна мимо прошёл милиционер. Стук каблуков по платформе отозвался внутри, будто по позвоночнику.

Анна взяла булку, доела через силу. Протёрла руки носовым платком, проверила часы — молчали.

Она встала, отнесла посуду, кивнула буфетчице.

— Спасибо. Было вкусно.

— На здоровье.

Анна вышла в прохладу вокзального двора.

«Будешь молчать — останешься своей. Заговоришь — проверят. Здесь слова весят. А значит, надо говорить на местном».

Пахло дымом, углём и чем-то похожим на тоску.

Анна подняла воротник куртки и пошла вдоль платформы, учась шагать, как остальные — ровно, незаметно.

Вечер опустился на Ярославль незаметно — с хмурым небом, затянутым облаками, и редкими каплями дождя, щёлкающими по подоконнику. Коммунальная квартира на окраине города встретила Анну душной тишиной, пахнущей жареной рыбой, капустой и влажной известкой. В коридоре тускло светила лампочка под потолком, трепыхаясь от сквозняка.

Анна осторожно прошла мимо шифоньера с облезлой дверцей, накрытого газетой с заголовком «50 лет Великого Октября — вперёд, к победам труда!».

Кухня была по левую руку — оттуда доносились голоса и металлический лязг кастрюль.

— Я говорю, Лидия, ты не можешь всё время занимать плиту! У меня дети, им гречку варить надо! — Возмущалась Вера Павловна, худая женщина в фартуке с цветочками, в очках на верёвочке.

— А я, по-вашему, камнями питаюсь? Я селёдку поджариваю, у меня по графику, — парировала Лидия, грузная домохозяйка с голосом, как у старшей пионервожатой.

— Вот запишу в дежурный журнал, и не обижайся!

— Пиши, только чернила не трать!

Анна свернула в свою комнату — крошечную, с облезлыми обоями, одним окном и скрипучей кроватью, которую Григорий договорился ей «через знакомую». На стене криво висела книжная полка с томиком Маяковского и каким-то техническим справочником.

Она закрыла дверь, оперлась на неё спиной.

«Коммуналка — это как суд, только вместо приговора — очередь за плитой. И нет адвоката».

Сумка с часами и смартфоном лежала под подушкой. Анна достала часы, быстро взглянула — стрелки стояли.

С улицы донёсся голос мальчишки:

— Тётка в джинсах, видел? Наверно, из-за границы!

Анна прикрыла ставни и пошла на кухню с кружкой в руке.

На плите булькала кастрюля с картошкой, рядом — сковорода с чем-то шипящим. Вера Павловна мыла тарелки, бурча себе под нос.

Анна подошла к умывальнику, включила воду и начала мыть свою кружку.

— Ты чего это сразу? — Раздался голос Лидии из-за спины. — У нас тут, между прочим, очередь.

— Я только кружку.

— Хм. Буржуйка, что ли? Всё за собой, всё почищено. У нас здесь не кафе.

— Я привыкла сразу убирать. Удобно же.

— А, значит, из начальства? — В голосе Лидии сквозило недоверие.

Анна повернулась:

— Нет. Просто… с севера приехала. Там приучают к порядку.

— Ну-ну, — Вера Павловна вытерла руки о фартук. — Тут к другому приучают. Тут учат терпеть.

Анна улыбнулась.

— Я быстро учусь.

— Вот и учись, — Лидия кивнула. — А то у нас тут была одна… так тоже с причудами. Потом её увезли.

— Куда?

— Куда надо.

Анна вытерла кружку полотенцем, повесила на крючок и вышла в коридор.

Вечер гудел голосом радиоприёмника — из него раздавался диктор:

— …на собрании трудового коллектива кожевенного завода принято решение об увеличении нормы выработки на семь процентов…

Она прошла мимо плаката о Пятилетке и вернулась в комнату.

Закрыв дверь, села на кровать.

«Никаких “спасибо”, никаких “извините”, никаких “круто”. Говори просто. Сиди тихо. Убирайся по расписанию. Не смей жаловаться. Не смей выделяться».

Анна достала блокнот, в который начала записывать бытовые фразы, обороты, привычки.

— Очередь за плитой — это реальность. Улыбки — подозрительны. Любопытство — опасно.

Она закрыла блокнот.

Скрипнула половица в коридоре. Кто-то подошёл к двери. Помолчал — и ушёл.

Анна не пошевелилась.

«Добро пожаловать в 1968. Где ты либо своя, либо под наблюдением».

Она легла, накрылась пледом, зажала часы в ладони и закрыла глаза.

И впервые за несколько дней не чувствовала страха — только усталость и решимость.

Вечерний Ярославль был влажным и тёмным, как подвал старого архива. Дождь стучал по навесу над задворками вокзала, где свет одинокого фонаря едва освещал ящики, сложенные вдоль стены. Запах мокрого асфальта, табачного дыма и резкого спирта висел в воздухе, словно предупреждение.

Анна стояла у этих ящиков, засунув руки в карманы куртки. В одной ладони — серебряная цепочка из прошлой жизни, в другой — футляр от помады, «Shiseido», потёртый, но с чёткой надписью.

— Вот это, — сказала она, подавая цепочку. — Настоящее.

Григорий молча взял её в пальцы, поднёс к глазам. Его лицо, освещённое желтоватым светом, казалось более измождённым, чем обычно, но в глазах — всё тот же прищур.

— Лёгкая. Где клеймо?

— Стерлось. Но это серебро.

— Может, и серебро. Может, не твоё.

— Моё.

Он провёл ногтем по звену.

— За это — платье. Платок — нет.

Анна