За серёжки и молчание».

Он закончил, протянул ей бумаги.

— Вот, держи. Всё честно. Не шучу.

Анна взяла документы. Бумага шуршала в руках, пахла типографской краской.

— Тебе серьги и браслет.

Она сняла украшения, положила на ящик.

Григорий сразу убрал их в карман.

— А теперь слушай. Иногда мне надо кое-что… узнать. Без лишних вопросов. Люди, связи, кому что сказал. Ты вроде сообразительная. Если что — просто узнаешь и скажешь. Без бумаг, без следов.

— Я не шпион.

— Я и не прошу. Просто — ухо да глаз. Иногда.

Анна кивнула.

— Посмотрим.

— Вот и договорились.

Он достал ещё одну пачку «Явы» и протянул.

— На всякий случай. Тут курят все. Даже кто не курит.

Анна взяла, не распечатывая.

— Спасибо.

— Паспорт положи в укромное место. Завтра скажешь, куда устроиться хочешь. Я помогу.

— А где я буду жить?

— Тоже найдём. Есть одна комната на Чернопрудной. Хозяйка — добрая, глаз плохой, слух ещё хуже. Зато не задаёт вопросов.

Анна кивнула.

Он встал.

— Ладно, Аня-адвокат, теперь ты — гражданка. Официально. До вечера тут пересиди. Потом покажу дорогу.

Он ушёл, оставив за собой запах дешёвого одеколона и табака.

Анна осталась на ящике, держа в руках паспорт и трудовую. Документы были настоящими. А значит — был шанс.

Глава 2: Серость Ярославля

Утро было серым и влажным, как промокший от времени свитер. Дождь всё ещё капал с проводов, стекал по облупленным фасадам, превращал асфальт в зеркальную кашу. Анна шла по центральной улице Ярославля, сжимая в кармане старинные часы. Они казались особенно тяжёлыми сегодня, словно знали, куда привели её.

«Семь утра, а уже очередь за хлебом. В 2005-м я бы в это время наливала кофе из кофемашины и листала “Ведомости”. Здесь — экскурсия в хронику дефицита».

У гастронома толпилась очередь — человек двадцать, не меньше. Женщины в платках, с авоськами, закутанные по уши, мужики в фуфайках и кирзачах, подкуривая «Приму» и ругаясь сквозь зубы. Над входом — выцветшая табличка «Гастроном №3». По стене — облупленный плакат: «Труд — дело чести, славы и доблести!».

Анна встала в конец, озираясь. На неё посматривали. Джинсы, кожаная куртка, осенняя шапка не в моде. Одежда выдавала её с головой.

— Не наша, что ли? — Донеслось из очереди.

— Москвичка, может. Или прибалтийская. Говорят, у них там мода своя.

— А может, артистка.

Анна делала вид, что не слышит.

Внутри пахло сырым деревом, капустой, картофельной кожурой. Магазин был тусклый, как подвал. За прилавком — женщина лет пятидесяти в белом халате, со взглядом, как у таможенника на досмотре.

Анна подошла к витрине.

— Доброе утро. Кофе есть?

Продавщица подняла брови.

— Кофе?

Она произнесла слово с такой интонацией, будто Анна спросила о трюфелях.

— Растворимый. Или молотый.

— Девушка, это не Москва. У нас тут капуста, гречка и «Завтрак туриста». Всё. И то — по талонам.

Анна постаралась говорить мягко:

— А без талонов никак? Мне бы просто что-нибудь съестное…

Продавщица засмеялась. За ней тоже засмеялась очередь.

— Ты что, думала, сюда приехала — и тебе батон с маслом на блюдечке?

— Ну, я… — Анна сбилась.

— Умная, гляжу. Нарядная. А талон показать не можешь. Зато кофе ищешь.

— У меня деньги есть.

— Деньги у всех есть. А масла нет.

Из очереди раздалось:

— Москвичка. Вон как крутит. У нас таких знаем. Вчера одна сахар выменивала на колготки.

Анна ощутила, как внутри всё стянулось.

«В 2005 году у меня была клиентская карта, и персональный номер в “Азбуке вкуса”. А теперь — я в очереди за хлебом, без талонов, без прав, без права голоса».

Она кивнула.

— Спасибо. Простите.

Развернулась и вышла. За спиной снова послышались смешки.

На улице дождь хлестал сильнее. Ветер дёрнул её куртку. Анна сунула руки в карманы. Смартфон был бесполезен. Часы — бесполезны.

— Эй, барышня, — окликнула её старушка у трамвайной остановки. — В гастроном зашла, а вышла как ошпаренная.

— Хотела кофе, — Анна села рядом.

— Тут кофе только по блату. Или у фарцовщиков. А ты — не местная?

— Нет. Только приехала.

— Тогда учись быстро. Тут не за тем, что хочешь, а за тем, что дают. А если не успела — ищи на чёрном рынке. Или картошку вари.

Анна кивнула.

— Спасибо.

Старушка полезла в сумку, вытащила сплющенную буханку.

— На, возьми кусок. Не обеднею.

Анна взяла.

— Вы очень добры.

— Тут без доброты замёрзнешь. Или проголодаешься.

Трамвай грохнул по рельсам. Где-то вдалеке заиграл громкоговоритель — бодрый голос читал новости про достижения целинников.

Анна поднялась, держа хлеб в руках.

«Это не магазин, а музей дефицита. Но я живая. У меня паспорт. У меня есть улицы, есть хлеб. Значит — двигаемся».

Она пошла вдоль трамвайных путей, вдыхая холодный воздух.

В её кармане тихо лежали часы с надписью «Я.Г. 1968». Пока что — молча.

Буфет на вокзале оказался маленьким, душным и тусклым, как вагон третьего класса без окон. Дверь скрипнула, и Анна вошла, сразу почувствовав, как воздух сменился: запах чая, прогорклого масла и чего-то рыбного повис над деревянными столами, покрытыми липкой клеёнкой с облезшими цветами. Гранёные стаканы с мутным стеклом стояли в ряд на прилавке, как солдаты на перекуре.

В углу бубнил громкоговоритель:

— …в рамках расширенного заседания райкома были приняты меры по улучшению дисциплины в производственном секторе…

Анна прошла к столику у окна. Через запотевшее стекло виднелись платформы, пассажиры с чемоданами, трамвай, с грохотом проходящий мимо. Она присела, аккуратно поставила сумку себе на колени. Часы с гравировкой «Я.Г. 1968» и смартфон лежали внутри, укрытые платком.

«Чай и чёрствые булки — вот и вся романтика. “Венский кофе”, панини с сыром, лимонная вода с мятой — до свидания».

За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, с пышной причёской и уставшим лицом. Она лениво вытирала стаканы тряпкой, которую в 2005-м санитар бы конфисковал за угрозу человечеству.

Анна подошла.

— Здравствуйте. Один чай, пожалуйста.

— С булкой?

— Да.

Буфетчица развернулась, достала с полки стакан, плеснула в него кипятка из пузатого самовара. Потом — булку: сухую, с замятой коркой, положила на блюдце.

— Тринадцать копеек.

Анна отсчитала монеты, полученные от Григория. Взяла поднос и вернулась к своему столу.

Напротив сидел рабочий в кепке, жевал