— А-а, — он прищурился. — Странный тип. Поэт, а туда же… против партии. Его ещё в Москве ловили. Поговаривают, оттуда сверху пришло. Вам, может, лучше с трудовым правом начать?

— Мне поручили это дело. Начну с него.

Нестеров пожал плечами и ушёл, не скрывая снисхождения.

Анна вновь вернулась к делу.

«Сейчас бы Ctrl+F — и найти все упоминания ‘Феникса’… Ага, нет. Зато есть старый добрый анализ текста. Ну ничего, выживем».

Рядом лежала трудовая УК РСФСР — пожёлтевшая, с пометками на полях. Она выписала основные формулировки в блокнот: «антисоветская пропаганда», «распространение клеветнических измышлений», «враждебная литература». Всё это — о машинописном альманахе, в котором Галансков писал о Сталине.

Подробностей было мало. Протоколы допросов не приложены. Материалы оперативников — засекречены. Анна нахмурилась. Без них не построить защиту.

В тот же вечер она встретилась с Григорием на остановке трамвая.

— Секретарь суда — твоя подруга? — Тихо спросила она.

— Бывшая, — усмехнулся Григорий, пряча руки в карманы кожанки. — Что тебе от неё?

— Доступ к материалам. Допросы, обыски, агентурные записки. Всё, что прокуратура от нас прячет.

— За бесплатно? — Он вскинул бровь.

Анна вытащила из сумки плоскую коробочку — импортные сигареты, «Camel». Она нашла их в потайном отсеке чемодана среди вещей, прихваченных из 2005 года.

— Это не дефицит, это валюта, — сказала она спокойно. — Ей понравится.

— Сделаю, — кивнул Григорий. — Но если спросят, ты меня не знаешь.

— Я тебя вообще не видела, — усмехнулась Анна.

Он исчез в толпе, а она осталась стоять под фонарём, чувствуя странную смесь облегчения и отвращения.

«В 2005-м я бы накатала запрос и получила всё по e-mail. А здесь — как в театре кукол. Только я и нитки».

Возвращаясь в коммуналку, она чувствовала себя немного увереннее. У неё было всё: цель, материалы — почти, и опыт. И пусть методы несовершенны, но в этом времени других не было. Она шагала по мокрому асфальту Ярославля и впервые за все дни чувствовала не страх, а азарт.

Комната казалась ещё теснее, чем обычно. Тусклая лампа над столом слабо освещала клочья пыли в воздухе и загнутые уголки документов. Сквозь щель в окне тянуло холодом, а с кухни упорно полз запах жареной рыбы. Из приёмника у соседей, как из репродуктора на заводе, раздавался бодрый голос диктора:

– Вторая пятилетка — это пятилетка ударного труда, экономии и патриотизма!

Анна сжала губы, взяла чернильную ручку и провела аккуратную черту под пунктом 4 протокола обыска.

Перед ней лежал пожелтевший лист с жирным заголовком: «Протокол обыска от 28 марта 1967 г. по делу Галанскова Ю.И.».

«Кладбище документов, а не архив. Кто это писал — лейтенант или школьник?».

Её глаза быстро скользили по строчкам. Дежурная формулировка сменялась другой: «в ходе обыска изъяты...» — и тут она остановилась.

— Так, — пробормотала Анна. — Что у нас тут: машинка печатная, листы с надписью “Феникс”, 120 долларов США, сорок марок...

Она перегнула страницу и нахмурилась.

— Где подписи понятых? — Проговорила уже вслух. — Вы изъяли валюту и не оформили ни черта?

Она подняла документ ближе к лампе. Внизу стояли две неразборчивые закорючки, а рядом — пустое поле с пометкой «подпись понятых».

— Печатную машинку подписали, рукописи — тоже, а вот доллары и марки… — она прикусила губу. — Красавцы. Всё в одну кучу, без уточнения.

Стук шагов в коридоре заставил её вздрогнуть.

Дверь приоткрылась — в щель заглянула Вера Павловна.

— Опять работаете?

— Да, почти закончила.

— Не светите так в окно, — прошептала та. — Не дай бог кто подумает, что... бумаги какие. Сейчас время не то.

Анна кивнула и тут же потянулась к занавеске, задернув её.

— Всё в порядке. Это просто протокол, на пробу выдали.

— Угу, — Вера Павловна посмотрела на часы. — Поздновато, Аннушка. И вообще… — она замялась. — Вы в Москве, наверное, по-другому работали, а тут… всё попроще надо. Без выпендрёжа.

— Я понимаю, — ответила Анна ровно.

Дверь закрылась. Анна выдохнула.

«Скажи “судебная экспертиза” — и они подумают, что ты из ЦРУ. А подписи — вот она, моя тропинка».

Она вернулась к протоколу, аккуратно переписала фразу о валюте в блокнот, добавив рядом: «нет понятых при изъятии валюты — ч. 2 ст. 166 УПК РСФСР: недопустимость доказательств».

Потом открыла трудовой УПК, перелистав до нужного места:

— Вот, — прошептала она. — Без присутствия понятых — изъятое нельзя признавать доказательством.

Её пальцы дрожали не от холода, а от возбуждения.

«Я нашла. Это — моя зацепка. Без валюты у них остаётся только “Феникс”, а там всё уже на грани цензурной оценки».

Рядом на столе лежали часы с гравировкой. Анна взглянула на них и едва заметно улыбнулась.

«Юра, ты мне должен бутылку — или две. Хотя бы морально».

Она встала, сложила бумаги в портфель, выключила свет и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном медленно проехал трамвай, звякнув, будто в знак одобрения.

В этот момент Анна уже не чувствовала себя потерянной. У неё был план. И — самое главное — доказательство. Пусть и добытое не по уставу.

Зал суда встретил её ледяным воздухом и тяжёлым запахом лакированного дерева. Высокий потолок с облупленной лепниной давил сверху, словно напоминая: здесь не место самоуверенности. На стене — флаг СССР и портрет Ленина с тем же прищуром, что был в коллегии, будто следил за каждым словом.

Анна шагнула к столу защиты. Сквозь скамьи просачивался шёпот — женщины в платках, рабочие в ватниках, несколько студентов. Все смотрели.

«Здесь не суд, а театр с лозунгами. И я пока не знаю, в какой роли выступаю».

Она опустила папку с делом Галанскова на стол. Листы — аккуратно разложены, подписи выведены чернилами, словно специально для учебника. Анна поправила платок на голове и подняла глаза.

Судья уже сидел. Молодой.

Чёрная мантия — сшита грубовато, но сидит безупречно. Лицо — усталое, точёное, взгляд жёсткий. Михаил Орлов.

«Он не старик с партсобраний. Умный. И точно будет мешать».

Секретарь севшим голосом объявил:

— Дело № 1-12 по обвинению гражданина Галанскова Юрия Ивановича, статья 70 часть первая, статья 88 прим 1 УК РСФСР.

Анна сжала ручку. Михаил взглянул на неё, чуть приподняв бровь.

— Сторона защиты готова?

— Да, Ваша