же день — и уже выявляет процессуальные ошибки. Слишком красиво, чтобы быть честным.

Анна сжала зубы.

— Вы хотите официально заявить об этом?

— Пока нет. Я просто наблюдаю.

Соколов оглянулся, затем склонился к своему помощнику, стоявшему у стены.

— Запиши: допрос свидетеля проведён с агрессией, поведение защитника вызывает сомнения в правомерности подготовки.

Анна смотрела, как тот выводит что-то в тетради, и кровь ударила в виски.

«Значит, играем в наблюдательность? Ладно. Я умею».

— Протокол допроса я сдам в канцелярию, — сказала она громко, будто между делом. — А вы, если хотите, можете подать жалобу в президиум.

Он ухмыльнулся.

— Я предпочту собрать больше. У нас тут не Москва.

— Да уж, — Анна кивнула. — Здесь, как видно, любят собирать. Особенно досье.

Он приподнял бровь.

— Осторожней с тоном, Коваленко. У нас за язвительность не премируют.

— А у нас — за фанатизм не награждают.

И пошла мимо, ровным шагом, чувствуя, как его взгляд впивается в спину. В ухе всё ещё звенел голос из динамика: «Стране нужны новые рекорды!».

Она почти усмехнулась.

«Рекорды, Соколов? Хорошо. Будем играть на время».

В зале Ярославского областного суда стоял холод — не тот, что от стены, а особый, процессуальный, пропитанный казённой тишиной и запахом сырости, старых чернил и сосредоточенных взглядов. Скрипнули скамьи, кто-то чихнул, и снова — напряжённая тишина.

Анна Коваленко стояла у стола защиты, папка с делом Галанскова лежала перед ней, открытая, как рана. Её пальцы упирались в обложку, ногти касались края протокола обыска.

Михаил Орлов, в мантии, сидел на возвышении, взгляд его был устал, но цепок. По лицу скользнула тень — он уловил движение Анны, как охотник — дрожь в кустах.

Соколов громыхал голосом у стола обвинения, потрясая листами:

— Агитация! Валюта! Клевета! Всё в деле! Всё документально!

— Документально? — Перебила Анна, голос твёрдый, ровный. — Разрешите напомнить суду, что при изъятии так называемой валюты понятые не расписались ни на одном листе протокола.

Соколов рванулся:

— Подписи есть! Там…

— …не там, — спокойно продолжила Анна, поднимая страницу. — Подписи понятых стоят внизу на последнем листе, но не рядом с описанием изъятых предметов. Это прямое нарушение статьи 170 УПК РСФСР.

Михаил взял папку. Лист за листом, щелчки бумаги — будто удары по столу.

Анна краем глаза видела Галанскова. Тот сидел, выпрямившись, глаза смотрели прямо в неё, полные такой странной, хрупкой надежды, будто он видел свободу на другом берегу залива.

— Кроме того, — продолжила Анна, не глядя на Михаила. — Свидетель Коршунов, заявивший о наличии иностранной валюты, на допросе 10 января путался в показаниях. Сначала он утверждал, что видел купюры «на письменном столе», затем — «в ящике шкафа».

Соколов резко заговорил:

— Вы пользуетесь демагогией!

— Я пользуюсь показаниями из материалов дела.

Михаил поднял взгляд.

— Достаточно. Суд уходит на совещание.

Шорох, шум, движение. Михаил поднялся, ушёл, захлопнув за собой дверь.

Анна осталась стоять.

«Это всё. Или оправдание, или я — на подозрении у прокурора, под холодным взглядом судьи и под весом своей совести».

Минуты в зале растянулись, как во сне. Галансков что-то писал на обрывке бумаги. Публика шепталась.

Михаил вернулся через двадцать семь минут.

Он сел, выровнял мантия на плечах и проговорил сдержанно:

— Суд пришёл к следующему заключению. Обвинение по статье 88-1 признать недоказанным. Переквалифицировать обвинение по статье 70 на часть первую статьи 190-1. Назначить наказание — один год условно с испытательным сроком.

В зале повисла пауза.

Потом — кто-то выдохнул. Кто-то ахнул.

Анна стояла, не шелохнувшись.

«Я выиграла».

Сзади — лёгкий смешок. Галансков посмотрел на неё, губы дрогнули в едва заметной благодарности.

Михаил смотрел на неё пристально. Ни улыбки, ни одобрения. Только напряжённая, неразрешимая мысль в глазах.

Соколов подошёл к ней после заседания, остановился вплотную.

— Я вас не недооценил, — проговорил он глухо. — Но вы не забывайте: Ярославль — не ваш город. И советский суд — не место для самоуправства.

— А вы не забывайте, что даже в Ярославле действует УПК, — ответила она спокойно.

— Мы ещё встретимся.

Он ушёл.

Анна выдохнула.

«Спасла человека. Да. Но какой ценой? Подкуп. Цинизм. Риск. И теперь — мишень».

Она вышла из зала суда. Январский свет бил сквозь стекло, отбрасывая на кафель блики. Она почувствовала, как плечи распрямляются.

В сумке, рядом с протоколом, лежали часы с гравировкой.

«Я.Г. 1968».

Тиканье не слышно — но оно шло. Секунда за секундой, шаг за шагом — по дороге, где её уже ждали.

Глава 4: Коммунальный лабиринт

Утро в коммунальной квартире началось со скрипа дверей и запаха подгоревшего лука. Из кухни несло жареной рыбой и квашеной капустой, вперемешку с духотой кипящего чая и сыростью, въевшейся в потолок.

Анна села на свою скрипучую кровать, натянула платок поверх мокрых от умывания волос и достала из-под кровати жесткий, потёртый чемодан. Щёлкнул замок. Под старым свитером лежал аккуратно упакованный смартфон, пустой флакон дорогих духов и компактная складная расчёска с зеркалом. Она закрыла чемодан, как только услышала шаги за дверью.

«Как трофей с другой планеты. Даже батарея на нуле — а спрятать страшно».

На стене висело выцветшее расписание уборки: по средам и воскресеньям — коридор, по пятницам — кухня, по понедельникам — уборная. Её имя, выведенное аккуратным почерком Веры Павловны, стояло в графе «Суббота — раковина».

Анна вышла в коридор. Половицы под ногами жалобно застонали. Из кухни донёсся голос:

— Опять чайник забыла! Лид, ты на плиту ставила?

— Я что, нянька всем чайникам? Пусть новенькая следит!

Лидия, домохозяйка с рукой в старом вязаном рукаве, стояла у плиты с руками в боках. Плита чадила, чайник звенел, будто в панике.

Анна подошла, взяла тряпку, подняла крышку — внутри кипело.

— Я за ним смотрела, — тихо сказала она. — Просто отошла за кружкой.

— Отошла… — протянула Лидия с прищуром. — Ага. Ты бы у нас в феврале отошла — всё б замёрзло. У нас, девочка, плита — она как член семьи. За ней глаз да глаз.

Анна молча достала из шкафа алюминиевую миску, плеснула в неё горячей воды, достала из кармана тряпку и аккуратно принялась мыть чашку.

Катя, студентка с косой и тетрадкой, глянула с удивлением.

— Вы всегда так? Сразу?

— Привычка, — пожала плечами Анна.

— Московская?