— Конечно. Запишу.

Дверь закрылась, шаги удалились.

Анна прижала пальцы к виску.

«Она видела свет от крышки. Видела. Но поверила. Или сделала вид. Лучше бы не проверяла».

Осторожно, словно работая с уликой, она запаковала всё обратно: телефон, косметику, серьги — каждый предмет завернут, уложен. В потайной карман вшила маленький конверт с обрывками салфетки, на которой когда-то написала Wi-Fi-пароль. Бессмысленно, но выбросить не смогла.

Часы с гравировкой «Я.Г. 1968» лежали отдельно, на столе. Их тикание было ровным, как будто кто-то подстраивал реальность под заданный ритм.

Она заперла замок, проверила его на прочность, затем снова засунула чемодан под кровать.

«Меньше движений. Меньше шума. Ни шагу в сторону от образа. Советская, скромная, уставшая. Всё».

Анна легла на кровать, натянула шерстяное одеяло до подбородка. За стенкой кто-то храпел, за окном шелестел ветер. Комната пахла капустой и старым деревом.

Задний двор рынка гудел низкими голосами и хриплыми выкриками. Мокрый асфальт блестел под тусклым солнцем, пах сыростью, картошкой, пережаренным луком и чем-то горьким, дешёвым — одеколоном, которым Григорий щедро сдобрил воротник своей кожанки.

Анна стояла у деревянных ящиков, в руках сжимая крошечный льняной узелок. Внутри — тонкая цепочка с кулоном, последняя вещь, не от мира 1968 года.

— Ну? — Григорий прищурился, глядя на неё исподлобья. — Говори, что принесли. Только не надо, как в прошлый раз, — и показательно сплюнул в сторону. — Серёг больше нет, значит?

— Нет, — спокойно ответила она, разворачивая узелок. — Осталась цепочка. Настоящее серебро.

Григорий взял её в пальцы, повертел под светом, сунул в рот и прикусил. Анна невольно скривилась.

«Два диплома, ордер от коллегии, десятки выигранных дел — и вот я стою у ящиков с маслом, как школьница, прячущая сигарету».

— Мелко, — буркнул он. — Маловато будет за кофту и крупу.

— Тогда только масло и варежки.

— Ты шутишь? За это — и масла не дам.

— Григорий, — она скрестила руки, стараясь не показать дрожь в пальцах, — если бы это было золото, ты всё равно сбил бы цену. Возьми или нет — твой выбор, но в следующий раз я пойду к Мишке с Флотской. Он тоже барыжит, только язык у него почище.

Григорий шумно вздохнул, обвел взглядом её пальто, выдавшее нечто «не из местных».

— Ладно, — процедил он. — Варежки, масло, гречка, давай сюда своё добро. А за кофту — потом поговорим.

— Потом — это когда?

Он улыбнулся, обнажая кривой передний зуб.

— Приду, спрошу об одолжении. Ты же у нас грамотная, адвокатша. Может, с одним человеком… поболтать надо будет. По бумажкам.

Анна сделала вид, что не поняла.

— Я не даю консультаций на базаре.

— Да ты не кипятись, — буркнул он, забирая цепочку. — Всё будет по-товарищески.

Он ловко закинул её в карман, толкнул ногой ящик, из-под которого достал холщовый мешочек с гречкой, бутылку с мутным маслом и тёплую кофтину с потертыми манжетами.

— На, держи. И давай больше без понтов, мы тут все свои.

— Конечно, — Анна взяла пакет.

«Свои… Ярославль, чёрный рынок, потёртая кофта в обмен на кулон из XXI века. Всё своё, да».

Она повернулась, уходя, стараясь идти уверенно. Сквозь общий гул раздался голос громкоговорителя:

— Внимание, внимание! Сообщаем, что в районе улицы Калинина сегодня состоится…

«Люблю, когда всё «сообщают» заранее. Только не о тебе, не о твоих серьгах, не о твоём времени».

У выхода с рынка её почти сбил с ног мальчишка с сумкой моркови.

— Извините, — пробормотала Анна, крепче прижимая мешок с покупками.

Снаружи было прохладно. Осенний воздух напоминал о грядущей зиме. Она шла мимо старух с корзинами, стараясь не думать о том, что теперь у неё есть крупа и масло — и новый долг, невидимый, но весомый.

«Это не суд. Это торг. И в нём — никаких апелляций».

Тусклая лампа над входной дверью потрескивала, отбрасывая зыбкие тени на облупившуюся зелёную краску стен. В коридоре пахло сыростью, мокрыми валенками и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли старыми газетами. Половицы жалобно скрипнули под ногой, когда Анна ступила внутрь, неся сумку с тяжёлыми банками и пачкой гречки.

— Опять поздно, — шепнула Вера Павловна, стоя у кухонной двери и складывая руки на груди.

Её голос, хоть и негромкий, легко долетел до ушей Анны.

— Подозрительно, — отозвалась Лидия, сдвигая брови. — Не работает днём, по вечерам шастает неизвестно где. Ты посмотри, как пальто сменилось, а? Новенькое, тёпленькое. Где ж она его взяла?

Анна на мгновение остановилась, будто прислушиваясь к радио из комнаты Ивана — глухое бубнение ведущего передавало сводку новостей.

«Так. Спокойно. Не оборачиваться. Не отвечать. Не дай бог — и тебя в вытрезвитель, и кооператив “где взяла масло” на допрос».

Она прошла мимо, опустив глаза, и тихо кивнула:

— Добрый вечер.

— А вы, Анна Владимировна, всё по делам? — Ехидно спросила Лидия, громче, чем следовало. — Или на свежем воздухе гуляете до темна?

Анна приостановилась, ровно настолько, чтобы перевести сумку в другую руку.

— Ходила за продуктами. В гастрономе пусто, вот и искала, где взять масло.

— И нашли? — Вера Павловна щурилась, как в суде на допросе. — Сейчас трудно, а у вас прям всё есть.

— Немного. Обменяла на старые вещи. Шерстяной платок и пару перчаток. Всё по-честному, — голос был ровный, без вызова.

— Гм, — Лидия отвернулась, но не замолчала. — А я, между прочим, в очереди два часа стояла — и ни масла, ни крупы. Может, кому и везёт.

Анна тихо прошла к своей двери, стараясь не греметь ключом. Позади снова заскрипели половицы — Катя вышла из своей комнаты и села у окна с тетрадками.

— Здравствуйте, Анна Владимировна, — отозвалась она устало. — У вас гречка? Можно будет чуть-чуть одолжить? Завтра верну, честно.

— Конечно, — кивнула Анна. — Заходи попозже, насыплю немного.

«Вот кто единственный здесь не смотрит на меня, как на врага народа».

Открыв дверь в свою комнату, она задвинула её за собой и на мгновение замерла в темноте. Затем щёлкнула лампу. Тусклый свет пролился на стол, на тёплую кофту, перекинутую через спинку стула, на сумку, из которой виднелась краешек упаковки крупы.

Она открыла её, проверила — часы с гравировкой были на