Тишина повисла тяжёлая, нарушаемая только журчанием фонтана.

— Что ты имеешь в виду? — голос был осторожным, напряжённым, полным чего-то, что пугало сильнее любого крика.

Слова застряли в горле, сердце колотиться быстрее, отчаяннее.

Скажи. Разбей ему сердце. Спаси ему жизнь.

Последний шанс.

Я подняла взгляд, встретила серебряные глаза, полные боли и надежды одновременно. И сказала то, что убило всё между нами.

***

— Я не могу больше этого делать, — слова вырвались надломленно, и каждое резало горло, как осколок стекла. — Нас. Я не могу... быть с тобой. Это было ошибкой. Всё это.

Пауза, и я заставила себя продолжить, вложить в голос холод, которого не чувствовала:

— Нам нужно расстаться. Каждому идти своей дорогой. Ты — к своей жизни, я — к своей. Без... без этого.

Рука дрогнула, обвела пространство между нами — жалкий жест, что должен был обозначить «нас», но получился просто пустота.

— Мы слишком разные. Ты — фейри, воин, Каратель. А я... я просто смертная. Это не могло закончиться ничем, кроме боли.

Он замер, словно я ударила его, и я видела, как что-то в его глазах погасло, сменилось непониманием, потом подозрением.

— Ты лжёшь, — сказал он ровно, но под спокойствием скользила сталь. — Я тебя знаю, Верена. Что он тебе сказал? Дориан? Что он предложил?

Геас сжал горло предупреждающе — сильнее, больнее, напоминая о цене правды.

— Никто мне ничего не говорил! — вырвалось громче, чем хотелось, и эхо отразилось от стен сада, разлетелось между деревьев. — Это моё решение! Моё!

Морикай шагнул ближе, протянул руку, но я отшатнулась.

— Не трогай меня.

Рука замерла в воздухе, и на лице отразилась боль — живая, острая, от которой в груди что-то треснуло.

— Верена... — прошептал он, и голос надломился. — Что бы ни случилось, мы можем...

— Нет, — перебила я, и голос был мёртвым, холодным, чужим. — Не можем. Потому что между нами ничего нет. Никогда не было.

Тишина упала как топор, тяжёлая и окончательная.

Он смотрел на меня, и я видела, как медленно, мучительно медленно он ломается на моих глазах, как трескается лёд на озере под первым теплом.

— Что ты сказала? — голос вышел хриплым, едва слышным.

— Я тебя использовала, — эти слова резали, как бритва, вырывались из горла с кровью, оставляя незаживающие раны. — Чтобы выжить. Чтобы пройти испытания. Ничего личного, Морикай. Просто... выживание. Ты же понимаешь? Каждая смертная сделала бы то же самое.

Он побледнел, словно вся кровь отхлынула от лица, и губы раскрылись, но звука не вышло.

— Нет, — выдавил он наконец. — Ты не... ты не можешь так думать. Я видел... Видел, как ты на меня смотришь. Как целуешь. Как...

— Ты видел то, что хотел видеть, — оборвала я, и голос был как лёд. — Я хорошая актриса, Морикай. Пришлось быть. Иначе бы не выжила ни здесь, ни в мире людей.

Он шагнул ближе, схватил меня за плечи — не больно, но отчаянно, пальцы впились в ткань платья, сжали так, что я чувствовала, как дрожат его руки.

— Смотри на меня, — скомандовал он, и голос хрипел от сдерживаемых эмоций. — Смотри мне в глаза и повтори. Если это правда — повтори, глядя мне в глаза.

Я подняла голову, встретила серебряные глаза, полные боли, надежды, любви, и душа разорвалась на части, кровоточила, не останавливаясь.

Прости. Боги, прости меня.

— Я. Не. Люблю. Тебя, — выдавила каждое слово отдельно, медленно, чётко, вкладывая в них всю ложь, на какую была способна. — Никогда не любила. Ты был... средством. Способом выжить и ничем больше.

Метка на сгибе локтя вспыхнула болью — жгучей, острой, словно раскалённое железо прижали к коже, — и я едва сдержала вскрик. Она чувствовала ложь, билась под кожей отчаянно, пыталась сопротивляться, потому что защитная метка не может существовать там, где нет доверия.

Морикай тоже почувствовал — я увидела, как он дёрнулся, как взгляд метнулся к моему локтю, скрытому перчаткой, и в глазах вспыхнуло понимание.

Она реагирует. Она говорит ему, что я вру.

Его руки разжались и безвольно упали.

Он отступил на шаг, потом ещё, словно от удара в грудь, и лицо его было таким... потерянным, опустошённым, что захотелось закричать, упасть на колени, сказать правду.

Но геас держал крепче любых цепей.

— Ты... — начал он, и голос дрожал. — Метка... она реагирует. Она чувствует ложь, Верена. Значит, ты...

— Нет! — оборвала я резко, отчаянно. — Она реагирует, потому что я не хочу её! Не хочу твою метку! Не хочу твоей защиты!

Ещё одна ложь. Ещё один удар в то, что осталось между нами.

Морикай замер, и последняя искра надежды в его глазах, что держалась вопреки всему, на миг затрепетала — и угасла.

— Понятно, — прошептал он, и голос был мёртвым, пустым, как эхо в заброшенном доме.

Я не выдержала.

Не выдержала смотреть на него, на то, как рушится всё, что между нами было, как любовь превращается в пепел у меня на глазах.

Развернулась и побежала — прочь из сада, мимо каменных статуй, смотревших слепыми глазами, по узким дорожкам между подстриженных живых изгородей, в коридоры дворца, куда угодно, только не видеть, как умирает свет в его серебряных глазах.

— Верена! — крик разнёсся за спиной — громкий, отчаянный, полный такой боли, что сердце разбилось окончательно, кровоточило. — Вернись!

Шаги — тяжёлые, быстрые, звук сапог по камню эхом отдавался в пустых коридорах. Он бежит за мной, но не догоняет, держится на расстоянии, словно боится подойти ближе, боится услышать ещё раз те слова, что убили всё.

Я свернула за угол, прижалась к холодной каменной стене, задыхаясь, и слёзы текли свободно, размывали мир, превращали свечи в расплывчатые пятна света.

— Верена, пожалуйста, — голос стал ближе, но всё ещё на расстоянии, и в нём слышалась мольба, что терзала душу. — Скажи мне правду. Что бы ни сказал тебе Дориан, что бы ни пообещал — мы справимся. Вместе. Как всегда. Слышишь?

Пауза, и я слышала его дыхание — рваное, тяжёлое, как у раненого зверя.

— Я знаю, что метка не лжёт. Знаю, что ты... что ты чувствуешь что-то. Просто поговори со мной. Пожалуйста.

Тишина протянулась — долгая, звенящая, нарушаемая только далёким журчанием фонтана в саду.

Потом тише,