его пальцы коснулись шнуровки — осторожно, медленно, словно у нас впереди была целая ночь, целая жизнь, вечность.

Каждое прикосновение обжигало нежностью.

Запомни это. Запомни его руки. После сегодняшней ночи он не захочет к тебе прикасаться.

— Верена.

— М-м?

— Ты дрожишь.

— Замёрзла, — солгала я, и ложь прошла легко, потому что была почти правдой: холод сидел внутри, под рёбрами, и не уходил с самого леса.

Он закончил со шнуровкой, но рук не убрал — опустил ладони мне на плечи, и я почувствовала спиной его тепло, грозу и хвою, и что-то ещё.

Камень.

Он попытался скрыть это — выровнял дыхание, расправил плечи, — но я услышала: короткий, сдавленный выдох сквозь зубы, когда каменное крыло качнулось за его спиной.

Оно стало тяжелее. Ещё тяжелее, чем утром.

Дориан не лгал.

— Больно? — спросила я, не оборачиваясь.

— Нет.

Теперь солгал он. И мы оба это знали, и оба промолчали, потому что так было проще — стоять в тишине, его ладони на моих плечах, моё сердце где-то в горле, и притворяться, что впереди просто бал.

В зеркале напротив отражались двое.

Красивые и обречённые.

— Эй, — Морикай развернул меня к себе, взял лицо в ладони, и серебряные глаза искали мои. — Один вечер. Танцы, вино, музыка — его слова. А завтра последнее испытание, и всё закончится. Мы уйдём отсюда. Куда захочешь.

— Куда захочу, — эхом повторила я.

— Хоть на край мира.

На краю мира тебя ждёт камень, Морикай. Я видела, мне показали.

Геас лениво шевельнулся в горле — напоминание, ошейник, поводок.

Я встала на цыпочки и поцеловала его — отчаянно, жадно, так, как целуют в последний раз, и если он почувствовал в этом поцелуе прощание, то не понял. Только притянул меня ближе, и живое крыло укрыло нас обоих от всего мира.

От всего, кроме меня самой.

***

Бальный зал встретил нас светом тысячи свечей, горевших в хрустальных люстрах, отражавшихся в зеркалах, создававших иллюзию бесконечного пространства, где свет плясал и множился, превращая всё вокруг в золотую клетку.

Музыка лилась медленно, почти меланхолично — арфы переплетались с флейтами, и мелодия звучала как прощальная песня, как что-то заканчивающееся.

Фейри кружились в танце, яркие пятна шёлка и бархата сливались в калейдоскоп. Смех звенел, бокалы звякали. Весь этот гул заполнял пространство, давил на виски, не давал сосредоточиться.

Воздух был тяжёлым от запахов: вино, пряности, жареное мясо, сладкая выпечка, громоздившаяся на столах вдоль стен. Цветы, свисавшие гирляндами с потолка, источали удушливый аромат роз и жасмина.

Рука Морикая не отпускала мою — пальцы переплетены крепко, и тепло его ладони просачивалось сквозь тонкую перчатку, заземляло, не давало сорваться в панику, нараставшую с каждой секундой.

Он повёл меня вглубь зала, мимо танцующих пар, и я ощущала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, жадные до зрелища, — но не поднимала глаз, не хотела видеть, как они смотрят, что шепчут за спиной.

Платье, подаренное Дорианом, было простым по меркам фейри — чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью, без драгоценностей, только тонкие узоры, складывавшиеся в символы некромантии. Но ткань была мягкой, приятной к коже, и двигаться в нём было легко, словно я была одета в ночь.

Волосы я оставила распущенными, только убрала несколько прядей назад, закрепив их простой заколкой, и никакой короны, никаких украшений — сегодня я не пленница, не участница испытаний, просто девушка на балу.

Морикай был одет в чёрное — рубашка из тонкой ткани, облегавшая торс и подчёркивавшая широкие плечи, чёрные штаны, высокие сапоги, и плащ, свисавший с одного плеча и скрывавший каменное крыло. Волосы убраны назад небрежно, открывая лицо, и в свете свечей серебряные глаза казались ярче, пронзительнее.

Мы остановились у края танцпола, и он развернулся ко мне, посмотрел внимательно.

— Ты уверена, что хочешь остаться? — спросил он тихо, наклоняясь ближе, чтобы только я слышала. — Мы можем уйти. Сейчас. Плевать на Дориана и его бал.

Нет. Мы не можем. Мне нужно узнать правду. Проверить.

— Останемся, — сказала я, и голос вышел тверже, чем ожидала. — Хотя бы ненадолго.

Он нахмурился, но кивнул, и его рука легла мне на талию — защитно, собственнически, давая всем понять: она со мной, не подходите.

Дориан стоял у дальней стены, бокал вина в руке, одетый в костюм из изумрудного бархата, расшитый золотом, и корона из живых веток и цветов венчала голову. Когда наши взгляды встретились через зал, он поднял бокал в приветствии — лёгкий жест, почти дружеский, — и улыбнулся.

Он ждал и наблюдал.

Желудок сжался холодным узлом.

Музыка сменилась — стала быстрее, ритмичнее, и несколько новых пар вышли на танцпол, закружились в вальсе.

Морикай посмотрел на меня, и на губах появилась мягкая улыбка.

— Потанцуешь со мной? — спросил он, и в голосе слышалась надежда, лёгкость, причинявшая больше боли, чем любая рана.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он повёл меня на середину зала, и рука легла мне на талию — крепко, уверенно, — вторая сжала мою ладонь, и мы начали двигаться в такт музыке.

Мир сузился до него — до тепла его руки на моей спине, до взгляда, не отрывавшегося от моего лица, до запаха, окутывавшего, успокаивавшего и разбивавшего одновременно.

Мы кружились, и я ощущала, как платье развевается вокруг ног, как пол под ногами был гладким, холодным сквозь тонкие туфли, как свет свечей скользил по его лицу, создавая игру света и тени.

— Знаешь, — начал он тихо, и голос был таким тёплым, что что-то внутри треснуло, — я давно потерял надежду. Смирился с тем, что проклятие заберёт меня медленно, что жизнь просто... утратила краски. Стала чёрно-белой. Пустой.

Он притянул меня ближе, так что я чувствовала каждое его слово вибрацией в груди.

— Но потом появилась ты. — Пауза. — И всё вернулось. Цвета, звуки, вкус. Желание жить по-настоящему, а не влачить существование в ожидании конца.

Дыхание оборвалось, застряло где-то в горле комом.

Не говори так. Пожалуйста, не говори.

— Морикай... — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Тише, — прошептал он, и губы коснулись моего виска — лёгкое прикосновение, нежное. — Знаю, ты устала. Знаю, что четыре ночи выжали всё. Но завтра... завтра мы пройдём последнее и уйдём отсюда.

Он развернул меня в танце — резко, изящно, — и я закружилась, подол платья взметнулся шёлковым облаком. Когда