— Останься, живой, со мной.

Я покачала головой, отрицая всё услышанное. Мозг отказывался складывать части в целое.

— Я всё равно не понимаю…

Дориан отстранился, брови сошлись на переносице, и на лице появилось выражение почти учительского терпения.

— Чтобы спасти Морикая, ему нужно покинуть мой двор как можно скорее. Но метка держит. Он не может нарушить уговор ни при каком раскладе. — Пауза, многозначительная. — Ну, кроме смерти. Или...

Взгляд впился в мой.

— ...если сама причина сделки исчезнет. Если ты сама от него откажешься. Скажешь, что никогда не делала это ради него. Что он тебе не нужен. Что тебе плевать на его судьбу, — фундамент пакта рушится. Магия теряет якорь — и я смогу его отпустить.

Он вновь приблизился, рука легла над моей головой, упираясь ладонью в ствол и голос стал тише, весомее.

— Я король. Я принимал твой пакт. И я могу засчитать это как последнее испытание — самое жестокое из всех. Испытание воли. Испытание жертвы. — Усмешка стала холоднее. — Предать того, кого ты... ценишь... ради его же спасения. Это труднее любого лабиринта, Верена. И когда ты это сделаешь, пакт будет выполнен. Вы оба свободны. Он — жив и далеко отсюда. Ты — здесь, со мной, с силой, что в тебе пробудится. Но, это ещё не всё, как и было обещано я дам ему лекарство от проклятия. Я его нашёл в старых архивах. Проверенное веками. — Он помолчал, и рука легла мне на плечо. — Отец его не достанет — я открою портал в нейтральные земли, далеко от границ. Морикай будет в безопасности.

Взгляд стал серьёзнее и глубже.

— Он будет жить, Верена. Здоровым, без проклятия, медленно превращавшего его в камень. Без угрозы отца, искавшего его несколько веков. Свободным от всех цепей. Разве это не то, чего ты хочешь для него?

Он помолчал, тяжело, полно невысказанного.

— А ты... — рука скользнула с плеча, коснулась моей щеки снова, — ...останешься здесь, со мной. В безопасности каменных стен. С магией, которую я помогу пробудить. Ты станешь королевой мёртвых, Верена. Величайшей силой подгорья. Никто не посмеет тебя тронуть. Никогда.

Голос понизился до шёпота:

— Одни плюсы для всех. Морикай спасён. Ты жива и сильна. Всё, что нужно сделать... — он наклонился, дыхание обжигало, — ...солгать. Один раз. Убедительно. Ради него.

Слова застряли в горле комом. Я чувствовала, как что-то внутри разрывается на части, трещит, рушится.

Скажи "нет". Скажи, что найдёшь другой способ. Должен быть другой способ. Всегда есть.

Но голос в голове был слабым, неубедительным, потому что не было другого способа. Отец Морикая уже в пути, мчится сюда со всей своей яростью. Проклятие пожирает его с каждым днём. Времени не было — ни минуты, ни лишней секунды.

Предать его. Ради его же блага. Разбить ему сердце, чтобы спасти жизнь.

Ирония резала, как нож, вонзённый в сердце и медленно, мучительно проворачиваемый, разрывающий всё внутри.

Дориан усмехнулся — мягко, почти с сочувствием.

— Конечно. Можешь попробовать уговорить Короля Тьмы пощадить сына. Или можешь пойти завтра в лабиринт и надеяться на чудо. Но мы оба знаем, чем это закончится. Я видел, как проклятие пожирает его. С каждым днём всё быстрее. Он слабеет, Верена. Ты же видишь это, даже если он скрывает.

Слова резали, потому что он был прав. Я видела. Видела, как каменное крыло становится тяжелее, как Морикай морщится, когда думает, что я не смотрю.

— Ты... — голос сорвался, — ...ты заставляешь меня убить то, что взросло, между нами.

— Нет, дорогая. — Дориан коснулся моей щеки, и прикосновение было почти нежным. — Я даю тебе возможность его спасти. Разница в перспективе.

Он отстранился, давая пространство, и протянул руку медленно.

— Но прежде, чем ты примешь решение... — пальцы коснулись моего горла, лёгкое прикосновение, почти ласковое, — ...нужно убедиться, что ты не наделаешь глупостей.

Что-то холодное обвило шею изнутри, не спеша сжалось, как невидимая удавка, затягивавшаяся, не дававшая вдохнуть полной грудью.

— Геас молчания, — пояснил он мягко, и голос был почти сочувственным. — Древняя магия клятв. Ты не сможешь рассказать Морикаю о нашем разговоре. Ни слова. Ни намёка. Ни жеста.

Он помолчал, и голос стал холоднее, жёстче.

— Если попытаешься нарушить молчание — магия мгновенно тебя задушит. Сожмёт горло изнутри, перекроет воздух.

Я попыталась что-то сказать, проверить, сработает ли и горло мгновенно сжалось. Резко, жестоко. Воздух не пошёл совсем. Лёгкие горели. Мир поплыл перед глазами цветными пятнами, потемнел по краям.

Дориан смотрел спокойно, почти с интересом.

— Не советую экспериментировать, — произнёс он мягко, и наконец убрал пальцы, разорвав контакт.

Воздух хлынул обратно, обжигая горло. Я задохнулась, схватилась за шею дрожащей рукой. Под пальцами была только кожа — тёплая, живая, без единого следа.

Но внутри... внутри что-то намертво обвилось, впилось, как змея, и не отпускало.

— Геас не мешает твоему выбору, — продолжил Дориан спокойно, будто не душил меня магией только что. — Ты всё ещё можешь решить. Пойти завтра в лабиринт вместе с ним. Попытать удачу с чудовищами и растянуть время, надеясь, что король тьмы не так скор в путешествиях. — Губы тронула холодная усмешка. — Или принять моё предложение. Сказать ему то, что нужно. Разбить сердце. Спасти жизнь.

Он отступил ещё на шаг, провёл рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь назад — жест небрежный, почти человеческий, что контрастировал с нечеловеческим холодом в глазах. Потом голос стал мягче, доверительнее, будто делился драгоценным секретом:

— Выбор за тобой, Верена. Только помни — времени почти не осталось. Подумай хорошенько и взвесь. Что важнее — его жизнь или твоё сердце?

Он развернулся, чтобы уйти, шаги лёгкие, уверенные. Но у края поляны остановился и обернулся через плечо.

— А, и ещё... — Взгляд стал мягче, почти грустным. — Если решишь принять моё предложение, знай: это будет самый тяжёлый выбор в твоей жизни. Но и самый правильный. Ради него.

Усмехнулся — горько, почти печально.

— Даже если он никогда этого не узнает.

И исчез между деревьев, растворился в тени и пятнистом свете, будто его и не было вовсе.

***

Я осталась одна.

В лесу, полном мёртвой тишины, давившей сильнее любых слов.

С корзиной ягод в руках, вдруг ставшей весить тонну — не физически, а как-то иначе, будто в ней