почти шёпотом, полным такого отчаяния и нежности одновременно, что дыхание остановилось:

— Верена...

Просто имя.

Но в том, как он его произнёс — с придыханием на последнем слоге, с надломом на первом, — было всё: мольба, боль, любовь, что не могла умереть даже после всех слов, что я швырнула ему в лицо.

Последнее, что держало меня, рухнуло.

Что я делаю?

Это безумие. Дориан — безумец. Может, он солгал про отца. Может, времени больше, чем он сказал.

Может, есть другой путь — всегда есть другой путь, если искать достаточно долго.

Не важно — отец, лабиринт, проклятие, всё к чертям.

Мы справимся. Вместе. Как справлялись с охотой, с масками, с тремя ночами ада.

Я не могу его потерять.

Не так. Не с этой ложью между нами.

Я оттолкнулась от стены, развернулась, сделала шаг обратно, открыла рот и тут рука схватила меня сзади — жёсткая, холодная, пальцы впились в плечо с такой силой, что кости заныли, — и вторая ладонь накрыла рот, перекрывая воздух, не давая издать ни звука.

Меня рывком затащили в нишу за тяжёлым гобеленом, спина ударилась о каменную стену так сильно, что на секунду потемнело в глазах.

Талвинор.

Главный дворецкий смотрел на меня бесстрастно, и в чёрных глазах не отражалось ничего — ни сочувствия, ни злорадства, только холодное исполнение приказа.

Я отчаянно дёрнулась, попыталась вырваться, укусить руку, зажимавшую рот, закричать сквозь пальцы, но он держал крепко, как железные тиски.

Попыталась ударить, оттолкнуть, но тело металось в его хватке, как птица в силках, бесполезно, безнадёжно.

— Тише, миледи, — прошептал он без эмоций. — Приказ короля. Не усложняйте.

Я дёрнулась ещё сильнее, отчаяннее, и он вздохнул почти с сожалением.

— Прошу прощения.

Магия хлестнула волной — холодной, липкой, она обвилась вокруг тела невидимыми путами, и я мгновенно застыла, не в силах пошевелить даже пальцем.

Путы неподвижности.

Руки намертво прижаты вдоль тела, ноги не сгибаются, даже грудь почти не движется при дыхании, только поверхностные вдохи, не дающие задохнуться.

Талвинор развернул меня осторожно — магией, не касаясь больше, — так что я оказалась лицом к узкой щели между стеной и краем гобелена, откуда открывался вид на коридор.

И не могла отвести взгляд.

Не могла закрыть глаза.

Не могла даже моргнуть.

Могла только смотреть, скованная леденящим ужасом, заполнявшим всё — лёгкие, сердце, разум.

Морикай выбежал на звук борьбы — быстро, настороженно, рука инстинктивно потянулась к клинку, который висел на поясе.

— Верена? — позвал он, и голос был полон тревоги.

И из-за противоположного поворота, навстречу ему, выбежала... я.

Вторая Верена.

В том же чёрном платье с серебряной вышивкой, что развевалось за спиной. Волосы растрепаны так же, несколько прядей выбились из заколки, падали на лицо. Щёки мокрые от слёз, губы дрожат, и вся она была воплощением отчаяния.

Морикай не заметил подмены. Он видел только меня — ту, что бежала к нему с протянутыми руками, плакала, и в каждом движении читалось раскаяние.

— Прости! — голос двойника был моим — надломленным, полным слёз и отчаяния. — Я солгала! Прости меня, прости! Я не хотела... не могла...

Лицо Морикая мгновенно преобразилось — боль смыло волной облегчения, такого яркого, что он буквально засветился изнутри.

— Я знал, — прошептал он хрипло, и голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Знал, что ты вернёшься. Ты не можешь не любить. Я видел это. Всегда видел.

Руки раскрылись, готовые подхватить, обнять, принять и простить.

Двойник бросился к нему — спотыкаясь, всхлипывая, — и Морикай подхватил, обнял крепко, отчаянно, одна рука обвилась вокруг талии, вторая легла на затылок, зарылась в волосы.

Лицо его уткнулось в волосы двойника, и я видела, как закрылись глаза, как всё тело расслабилось, отпустило напряжение, державшее последние минуты.

— Всё хорошо, — прошептал он в мои волосы, в волосы той, что была не я. — Всё хорошо теперь. Что бы ни заставлял тебя сказать Дориан — не важно. Я знаю правду. Знаю, что в твоём сердце.

Но через мгновение что-то изменилось.

Тело в его руках было правильным — знакомый вес, знакомые изгибы, — но что-то... не то. Запах. Слишком сладкий, цветочный, не её запах лаванды и книжной пыли. Дыхание. Слишком ровное, контролируемое, без того надрыва, что должен был быть после слёз.

Морикай замер.

Глаза распахнулись — резко, настороженно, — и я увидела, как что-то дрогнуло в его взгляде. Сомнение, тень недоверия, понимание, что что-то не так.

Он начал отстраняться — медленно, неуверенно, руки ослабили хватку, — и губы раскрылись, чтобы произнести вопрос:

— Верена?

Но было уже поздно.

Рука двойника скользнула за спину, вытащила нож — тонкий, длинный, лезвие блеснуло в лунном свете, льющемся из окна.

Морикай увидел движение краем глаза, попытался отпрыгнуть, оттолкнуть двойника, но тот вцепился мертвой хваткой, не дал отстраниться.

И нож вошёл в грудь — между рёбер, с тихим звуком разрываемой ткани и плоти, что отдался в тишине коридора громче любого крика.

Желудок скрутило болезненным узлом. Холод разлился по телу волной, заморозил всё изнутри — сердце, лёгкие, мысли. Мир поплыл перед глазами, превратился в размытое пятно боли и ужаса.

Время остановилось, растянулось в бесконечный момент кошмара, где каждая секунда длилась вечность.

Морикай замер в объятьях двойника, и каждая деталь впечаталась в память с ужасающей чёткостью: серебряные глаза расширились от шока, губы дрогнули и приоткрылись. Пальцы, что секунду назад держали двойника так бережно, сжались в кулаки, вцепились в ткань платья.

Медленно, мучительно медленно он опустил взгляд вниз — на рукоять, торчавшую из груди, на пальцы двойника, всё ещё сжимавшие её, на кровь, расползавшуюся тёмным пятном по чёрной рубашке, пропитывавшую ткань, просачивавшуюся между волокон, капавшую на каменный пол — одна за другой, методично, как отсчёт времени.

Запах крови ударил в нос — металлический, сладковатый, удушливый, — и меня затошнило, желчь поднялась к горлу, но я не могла даже согнуться, не могла отвести взгляд, только смотрела, скованная магией и собственным ужасом.

Он медленно поднял взгляд на двойника — на моё лицо, мои глаза, мои губы, улыбавшиеся так знакомо, — и в серебряных глазах плескалось непонимание, чистое, детское, как у того, кто не может поверить, что самый близкий человек вонзил нож.

— Зачем? — прошептал он, и голос надломился, сорвался на последнем слоге, превратился в хрип. — Верена... зачем ты...

— Зачем? — прошептал он, и голос надломился, сорвался