голове закрутились мысли. Раньше я защищал пацанов от давления снаружи — от улицы, угроз, которые приходили с кулаками, ножами и конкретными фамилиями. Там всё было просто и одновременно честно: есть враг, есть удар в ответ.

Сейчас же… я шёл к совсем другому противнику, и этот противник был куда неприятнее. Внутренний отказ человека «ударить» сложнее, чем любого уличного авторитета, потому что у такого отказа нет лица, адреса и страха получить в ответ.

Искать Милану долго не пришлось. Девчонка, как и говорила Марина, сидела под лестницей. Спина прижата к стене, ноги подтянуты к груди. В руках Милана держала телефон. Экран не светился, но она продолжала держать его так, словно это был якорь, за который можно уцепиться, чтобы не расплыться окончательно.

Слёз, кстати, не было. Это бросилось в глаза первым делом. Глаза у Миланы были сухие и какие-то пустые, будто внутри уже всё перегорело.

Это состояние я знал слишком хорошо. Когда человек плачет — с ним ещё можно работать, значит, в нём есть какое-то внутреннее движение. А вот когда он перестаёт плакать и просто сидит, глядя в никуда… вот тогда начинается настоящая проблема.

Я остановился в паре шагов и опёрся плечом о стену, заняв позицию сбоку, чтобы не нависать над Миланой и не вторгаться в её пространство. Если человеку и так плохо, не стоит становиться над ним сверху, иначе он начнёт защищаться автоматически. А мне сейчас нужно было обратное.

Несколько секунд мы просто молчали. Я не спешил начинать разговор.

Милана сначала даже не подняла головы, будто надеялась, что я уйду сам. Потом всё-таки бросила короткий взгляд в мою сторону и снова уставилась в телефон с погасшим экраном.

— Я не буду тебя уговаривать возвращаться, — наконец сказал я.

Девчонка чуть заметно напряглась — люди всегда ждут давления, даже когда его нет.

— И лекции читать тоже не собираюсь, — добавил я. — Можешь выдохнуть.

Милана хмыкнула еле слышно и заговорила сама, не поднимая головы и не поворачиваясь ко мне, словно продолжала разговаривать с той самой стеной, к которой была прижата спиной.

— Я знала, что так будет, — призналась она. — Я сколько ни стараюсь… у меня всегда хуже получается. У всех нормально, а у меня — вот так.

Девчонка на секунду замолчала, будто искала слова, которые давно уже лежали готовыми, но всё равно требовали усилия, чтобы их произнести.

— Я уже это видела. У мамы. Она тоже хотела чего-то… училась, пыталась… А потом всё. Работа, дом, усталость и всё время: «Ну не всем же везёт».

Милана подняла взгляд и впервые посмотрела прямо на меня.

— Наверное, так и должно быть. Кто-то может, а кто-то нет. Я… из тех, кто нет.

Я понимал, что такое вот «признание» было хуже всего. В её словах сквозила чистая, выученная безнадёга, аккуратно разложенная по полочкам и принятая как норма.

Я не ответил сразу, давая девчонке возможность договорить всё, что накопилось, даже если она уже замолчала.

Когда стало ясно, что больше она ничего добавлять не собирается, я спросил:

— Хочешь правду?

Милана кивнула почти сразу. Я посмотрел на неё, а потом сел рядом на холодный пол, тоже уперевшись спиной в стену.

— Таланта не существует так, как ты сейчас думаешь, — заговорил я. — Нет ни у кого врождённой кнопки «получается».

Милана чуть нахмурилась, будто ожидала услышать что-то другое, более мягкое и привычное. Точно такое выражение обычно появлялось у пацанов перед первым серьёзным делом, когда они ждали, что им сейчас скажут: «Ты красавчик, у тебя всё выйдет». А вместо этого им объясняли, что всё выйдет только если они не сдадут назад.

— Есть люди, которые продолжают делать, даже когда у них не выходит, — продолжил я. — А есть люди, которые в какой-то момент решают, что «это не для них». Вот и вся разница.

Девчонка внимательно слушала, и это уже было хорошим знаком.

— Большинство ломается не потому, что не может, — добавил я. — А потому, что один раз поверили, что дальше нет смысла бороться.

Милана слушала молча, и я видел, как в её глазах появилась первая живая искра — раздражение. Это было лучше, чем пустота.

— И если ты сейчас уйдёшь, — сказал я, медленно повернув к ней голову, — ты запомнишь момент, когда решила больше не пробовать. Выходи ещё раз.

Милана вздрогнула, сильнее прижала к груди колени.

— Сделай это не для победы, — сразу добавил я. — Не для Олимпиады, не для меня или Марины. Сделай это для себя. Если выйдешь и снова не получится — это будет честно. Значит, сегодня так. Бывает. Но если ты не выйдешь сейчас, ты будешь помнить это всю жизнь как момент, где ты сдалась, не дав себе второго шанса.

Я говорил всё это не просто так. Просто я давно усвоил простую вещь: когда человеку дают право выбора, он начинает слышать. А когда его тащат — он начинает сопротивляться.

— Я тебя не заставляю, — заключил я. — Решай сама.

Милана долго молчала. Сейчас она решала тяжёлую задачу — признать себя слабой навсегда или рискнуть и оставить вопрос открытым. Это всегда самая неприятная развилка.

Девчонка наконец глубоко выдохнула и медленно кивнула.

— Хорошо, я попробую, — озвучила она своё решение.

От автора:

Ты погиб, спасая других. Но воскрес. Пусть чужое тело и чужая планета. Но страна — Союз Советских Социалистических Республик. Значит, есть шанс вернуться домой. https://author.today/work/296577

Глава 16

Мы пошли обратно в зал. Милана шла медленно, каждый шаг был осторожным, и я видел, что внутри у неё всё ещё туго натянуто, как струна.

Когда мы вошли в зал, девчонки расступились почти синхронно, освобождая место. В этом было столько осторожности и поддержки, что стало ясно — команда всё понимает, просто не знает, как правильно реагировать.

Я вернулся на то же кресло, подмигнув Марине. Марина поймала мой взгляд почти сразу, как только Милана заняла своё место в построении.

Музыка включилась, и номер начался заново.

Первые секунды дались Милане тяжело. Движения у неё получались скованными и угловатыми.

Милана явно старалась не ошибиться, вместо того чтобы прожить номер. Девчонка рядом заметно занервничала, ускорила темп, пытаясь вытянуть конструкцию на себя. Через пару движений сбилась уже она. И вот тут я увидел, как вся композиция снова начинает