ненависть повисла в воздухе. Дрейк казалось, стекла в окнах могут треснуть от напряжения, звенящего в голосе мужчины. Она всем своим существом хотела рвануться к Крису, видя его боль и сожаление об упущенном времени во взгляде Люка, но Вертинский взял слово первым.

– Он прав, – честно согласился Крис. – Я боялся и думал только о себе, а чем больше проходило времени, тем страшнее становилось вернуться. – Он посмотрел на Лу, открыто признавая свои грехи. – Я облажался.

– Да, облажался, Крис. – Старицкий не дал молчанию расставить все точки над «i». Раздраженно дернул губой, наклонил голову вбок. – А знаешь, что до хохота иронично? – Он заглянул Крису в глаза – во взгляде его видна была сорванная чека гранаты. – Рядом была она. – Он махнул рукой в сторону Дрейк. – Та, которая сделала с ним это.

Татум замерла. Сердце ухнуло вниз, разбившись под ногами, в глазах закипели слезы.

Вот к чему все шло.

Баржа кренилась влево.

С ее ошибок наконец слетел плотный слой замазки – почерк Татум Дрейк стал виден. Кровавая, уродливая подпись под признанием содеянного.

Взгляд Люка она не видела – смотрела на него, но не видела.

Земля ушла из-под ног, кислорода стало не хватать. Баржа кренилась влево, переворачивалась, тонула.

Казалось, последние три года были сном: на руках – все еще влажная, липкая кровь, у подошв ботинок – рассыпанные по асфальту золотистые волосы того, кто появился не в то время не в том мете. Перед глазами – зеленые пятна утихающей ярости, а осознание сотворенного мерзко горчит на кончике языка.

Открытый глаз Люка невидяще смотрит в небо сквозь красную пленку, но только один: второй смотрит вбок – стекающий по глазному яблоку зрачок становится творением Сальвадора Дали, и надеждой на исцеление не пахнет.

Дрейк смотрит на свои дрожащие руки и не может успокоиться. В носу щиплет состояние аффекта, мутный кайф из головы выветривается, неограниченное количество ударов неоновой вывеской тускнеет в сознании, и перед глазами остается лишь страшная реальность. И ее безумный творец – Татум Дрейк.

– Что… – Ника сквозь слезы шока смотрела на сестру, а Тат могла только молчать: ей нечего было сказать.

– Вот это поворот, правда? – усмехнулся Старицкий, довольный неожиданным сюжетным твистом.

Хотел бы он никогда не испытывать этого злорадства? Просто жить, никогда не встречаться с однокурсником, который начал продавать дурь? Никогда не знакомить Люка с общими знакомыми и никогда не видеть младшего брата, которого, новорожденного, держал на руках, на больничной койке с перемотанной бинтами головой и вопросом во взгляде, который можно прочесть без слов: «Кто ты?»

Хотел бы никогда не узнать, каково это – ненавидеть всем сердцем незнакомую вчерашнюю школьницу? Не узнать, каково это – искусными манипуляциями становиться ее психологом, чтобы выяснить наконец, кто виноват в случившемся?

Да.

Отчаянно хотелось никогда не узнать, каково это, ненавидеть кого-то так сильно, но больше – ненавидеть себя. За неправильные решения, за недосмотр, алчность и тщеславие в юности, за гонку наверх по карьерной лестнице.

Но если он не будет ненавидеть кого-то, кроме себя, то не выплывет. Вскроет вены ближайшим найденным лезвием, а он сделать этого не может. Он нужен брату.

Поэтому Старицкий с ненавистью, насмешливо смотрел на Криса и Дрейк: по-другому не мог.

– Лучший друг, пропавший на три года, и девчонка, искупающая вину своим присутствием. Вы правда друг друга стоите. – Обреченности в голосе было больше, чем насмешки.

Он просто устал ненавидеть.

– Что ты несешь… – Крис оторопело посмотрел на Татум, но та не могла произнести ни слова. Лишь, проглатывая вину, смотрела на Криса.

– Скажи им, Дрейк! – Старицкий всплеснул руками, обращаясь к ничего не видящей от стоящих в глазах слез Татум. – Ты-то посмелее своего парня должна быть, – горько усмехнулся мужчина, исподлобья взглянув на брата. – Что, Лу, не складывал два и два? Плохая компания, неожиданное знакомство якобы за неделю до случая, перетекшее в дружбу? – В давящей претензии он вскинул брови. – А она три года под носом была, пока ты родителей не мог вспомнить – по ее вине! – Против воли голос сорвался на сиплый крик – так он кричал каждый день в подушку, когда просыпался. Невеста уходила на работу, а он принимал душ и кричал, потому что не мог смириться. – Она это с тобой сделала – жестоко и хладнокровно! Ее зависимость в прошлом, трепетное отношение к тебе, тайны, нежелание видеться с твоими близкими даже раз – эти данные в уравнении твоей сломанной жизни ты не складывал?!

Отчаяние капало, лилось с его губ, зубная эмаль скрипела, а сердце не выдерживало – качало дурную кровь по венам.

Безысходная, липкая вина сужала сосуды, поднимала давление вместе с яростью. Старицкий с горечью посмотрел на младшего брата: он никогда не забудет потерянного взгляда, которым окатил его Люк в больничной палате, когда очнулся.

И больнее всего было признавать, что та, кто это сделала – видя отчаянный взгляд Татум, сомнений не оставалось, – была рядом с братом. Не осталось еще тогда, когда он узнал, что она – и есть Штат.

Слышать, как он отзывается о своей лучшей подруге, опоре и поддержке, было больно. И сейчас, зная все наверняка, Старицкий не мог понять, что чувствует, кроме ненависти.

Извращенную благодарность, за которую хочется пристрелить, – да. Жалость к самому себе – определенно.

Риторический вопрос горел во взгляде мужчины. Но Люк на него ответил.

– Складывал.

Мужчина дернулся, как от пощечины, оставляя эмоции в пространстве – внутри осталась лишь пустота.

– Что?.. – Непонимание охватило все его существо.

– Это правда? – Люк посмотрел на Дрейк с отчаянной просьбой сказать все. Тогда он сможет оставить это в прошлом. Хотя бы догадки о том, кто это был. – Это был тот вечер? – Татум кивнула.

Люк сглотнул ком горьких слез, возводя глаза… глаз к потолку. Это было так просто. Только до конца верить никогда не хотелось.

– Тогда ты сорвалась под кайфом и избила не собаку, а меня?

Татум сморгнула слезы, не чувствуя их связи: атмосфера вокруг заморозилась, не давая ощутить пространство.

Сальвадор Дали сжал ее пальцами за горло.

– Метафора вышла не очень, прости. – Тихий, скупой смешок вырвался из ее легких, и Люк дернул уголком губ. Ничего уже было не изменить.

Но больно было все равно. Бесконечно, отравляюще, безжалостно. Будто все кости разом в организме ломали.

Но Дрейк рассказывала ему о том случае. Он слышал, сколько сожаления и боли она испытывала – до сих пор испытывает. Искренне сочувствовал ей. Только никогда не понимал, как можно так сокрушаться из-за убитой собаки. Знал, что дело не в этом, а в переживаниях по поводу потерянной человечности, но теперь понял все…

– Я складывал, Андрей, – обратился Люк ко все еще застывшему в непонимании брату. – Знал, что это сделал кто-то, кого я знаю. Чувствовал.

Татум выдохнула. Горячий воздух опалил легкие. Ужас ситуации ударил кулаком под дых.

– Ты знал, что это была я?

Люк пожал плечами.

– Подозревал, я не идиот, – холодно проговорил он. – Я точно не знал тебя раньше, от тебя было другое ощущение, – задумчиво произнес он и поднял глаза на Криса. – А Крис мне снился.

– Я… – Крис не знал, что сказать.

Гнетущая тяжесть собственных грехов не могла позволить ему упрекать Татум в чем-то. Шок, горечь, бешенство охватили его после признания Дрейк, но их схожесть… он понял, что не может не принять это в ней.

Потому что сам такой