взглядом присутствующих и остановился на Борзом, который всё так же сидел на лавочке у стены. Ногу он вытянул — возможно, ничего серьёзного, травм не было, но на некоторое время пацан всё-таки выпадет из тренировочного процесса. Ну а чтобы он не обособлялся от коллектива и учитывая неплохое спортивное прошлое Борзого…

— Тренировку по ОФП проведёт Борзый, — объявил я.

Возражений со стороны школьников не последовало. Сам Борзый сначала напрягся — это было видно — от ответственности, которая внезапно легла на плечи. Но почти сразу пацан кивнул, принимая моё предложение.

— Понял, Владимир Петрович, — ответил он, не задавая лишних вопросов.

Я снова перевёл взгляд на группу, уже на всех сразу.

— Вопросы есть? Пожелания?

Раньше на этом месте обязательно нашёлся бы кто-то, кто проверил бы границы. Уж не знаю — шуточкой, усмешкой или глупым вопросом. Сейчас же ничего подобного не случилось. Тишина была рабочей, как в нормальной команде, готовой к пахоте. Даже трое хулиганов, которые пришли доказывать своё превосходство, не проявили ни малейшего сопротивления.

Я не стал добавлять ни «молодцы», ни «я вами горжусь», как и других эмоциональных вещей, которые обычно ждут после такого перелома. Мне это было не нужно, и им это было не нужно тоже.

Я жестом подозвал Борзого ближе, пацан встал и, прихрамывая на травмированную ногу, приковылял ко мне.

— Да, Владимир Петрович?

Я коротко обрисовал ему задачу, выжав сжатую версию тренировки. Сейчас пацан должен был понять, что именно от него требуется.

— Работаем без фанатизма, — пояснял я. — Ребята по большей части неподготовленные и непривычные к нагрузкам. Поэтому никакой показухи и выяснения, кто сильнее и кто больше устал.

Борзый внимательно выслушал и отрывисто кивнул.

— Всё понял, Владимир Петрович. А вы вернётесь?

— Тут, Борзый, как карта ляжет, — пояснил я. — У меня сейчас урок, а потом… Потом чёрт его знает. Видел, ко мне София Михайловна приходила?

— Угу…

— Ну вот, что-то там моей работой нашего товарища директора не устраивает, так что не знаю, когда буду, но рассчитываю на тебя. Если что — вон Кирюха, Генка, Кастет, можешь к ним обращаться за помощью.

— Всё понял, Владимир Петрович.

— Молоток, Борзый. И ещё, — напоследок добавил я, — вопрос с твоими друзьями удалось закрыть? Я же надеюсь, что вы друг друга не поубиваете в моё отсутствие?

Борзый помолчал.

— Не поубиваем… — наконец пообещал он.

— Смотри, а то я ж и тебе, и им уши сначала оборву, а потом уже буду разбираться, — я подмигнул пацану и хлопнул его по плечу.

— Замазали! — согласился пацан.

Я развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Всё просто — если оборачиваться, то это значит проверять. А проверять — значит сомневаться, а сомнение моментально считывается.

Уже у дверей я услышал голос Борзого за спиной: он дал команду на разминку, попросил не филонить. Зал зашевелился, включилась работа, и даже троица хулиганов, ещё недавно приходивших ломать систему, сейчас молча встраивались в общий ритм уже без попыток что-то доказать.

Я вышел в коридор и уже собирался свернуть к лестнице, когда меня окликнул вахтёр.

— Володь, ты там не в курсах, чего Яковлевич такой злой?

Я остановился — такие вопросы в школе просто так не задают.

— Не в курсах. А как ты это понял? — поинтересовался я, не подавая виду, что вопрос меня зацепил.

— Да как… — он растерянно пожал плечами. — Я его в жизни таким злым не видел. Влетел с выпученными глазами, даже не поздоровался, и всё с кем-то по телефону трещит. Да что ни предложение — мат через слово.

Я поймал себя на том, что перестал слушать его уже на середине фразы, потому что для меня всё и так стало понятно. Если директор, а Леня по жизни был человеком мягким, даже осторожным, позволил себе материться при всей школе… значит, его действительно прорвало. Вопрос был только в одном: он зол именно на меня или существовала какая-то другая причина, из-за которой у директора так сорвало крышу?

Я не стал перегружать голову лишними размышлениями. Скоро всё всплывёт само, без моих догадок и домыслов.

— Понял, — ответил я вахтёру и пошёл дальше.

Пока же я пошёл на урок истории к седьмому классу. Кстати, тому самому, где совсем недавно я объяснял на пальцах причины феодальной раздробленности на Руси, сравнивая княжества с самым обычным двором, где каждый тянет одеяло на себя. Аналогия тогда зашла, дети слушали, даже вопросы задавали, а это для школы редкость.

Я открыл дверь и зашёл в класс. Картина была предсказуемой и до смешного «стабильной» во все времена, хоть в девяностых, хоть тридцать лет спустя. До моего появления класс жил своей отдельной жизнью. В оной не существовало расписания и авторитетов. Да куда там — элементарного инстинкта самосохранения тоже не было.

Ребята носились по всему помещению, как с цепи сорвавшиеся. Швырялись портфелями, толкались и орали так, будто решили за одну перемену выплеснуть весь запас словарного запаса, причём далеко не из учебника русского языка. У окна кто-то визжал от смеха, у доски двое сцепились, изображая борьбу без правил, а в центре класса рюкзак пролетел по дуге и с глухим стуком врезался в парту.

Всё это длилось ровно до той секунды, пока я не появился в дверном проёме. Эффект был такой, будто нажали «паузу» на пульте. Крики обрубило, и ребята одновременно замерли. Потом бросились по местам, подхватывая на ходу рюкзаки и собирая разбросанные учебники, тетради и пеналы. Через несколько секунд все уже сидели за партами. Причём сидели, вытянувшись по струнке.

Я невольно отметил про себя: молодцы. Что тут ещё скажешь. Быстро впитывают, когда понимают, где граница и кто эту границу обозначает.

Я переступил через порог, зашёл в класс, но на место учителя садиться не стал. Вместо этого встал посредине класса, так, чтобы меня было хорошо видно с любого ряда и, что ещё важнее, хорошо слышно.

— Так, ребята, всем доброго утра, — сказал я, оглядывая класс. — Приветствие я ваше оценил. А теперь вы меня внимательно послушайте. Два раза я одно и то же повторять не буду.

Возражений не последовало, и я продолжил:

— Кто из вас, молодёжь, сориентирует, где у нас классный журнал?

Несколько человек переглянулись, а потом с первой парты поднялась рука.

— Так у нас же электронный