— Объясни.

Эвена подошла ближе к столу.

— Граница — не место для женского сострадания. Там другие правила. Серых волчат не отправляют туда из жестокости. Их сила нестабильна. Их нужно держать под надзором, иначе они могут навредить себе и другим.

Вот оно снова. Заботливые слова, выстроенные вокруг клетки.

— Под надзором с восьми лет? — спросила я.

Астор резко посмотрел на меня.

— Кто сказал тебе про восемь?

Я не ответила. Не хотела подставлять Дарену.

Эвена усмехнулась уголком губ.

— Уже успели собрать сплетни в нижнем крыле? Быстро. Жаль, что за семь лет вы не проявляли такой живости к обязанностям жены альфы.

Удар был рассчитан точно. Не грубый, но грязный. Я почувствовала, как внутри всколыхнулась прежняя боль, однако на этот раз она не затопила меня. Видимо, унижение в зале выжгло что-то лишнее.

— Если обязанности жены альфы заключались в том, чтобы красиво молчать рядом с преступным законом, то да, Эвена. Я справлялась плохо.

— Осторожнее с обвинениями, — сказал Астор.

— Тогда дай мне факты. Что такое Серая застава?

Он отвернулся к окну. За стеклом двор уже темнел: день уходил, а вместе с ним истекало время, которое Совет милостиво отвёл мне на сборы. Я подумала, что мои вещи сейчас, возможно, уже складывают чужие руки. Платья, письма, гребень матери, маленький деревянный ящик с засушенными луговыми травами из дома Сорнов. Семь лет жизни помещались в дорожные сундуки, если те, кто тебя выгоняет, достаточно опытны.

— Северо-восточный рубеж, — сказал Астор. — Один из самых опасных участков границы.

— Почему там дети?

— Не дети. Волчата с ранним зовом.

— Это меняет их возраст?

Он повернулся.

— Это меняет их природу.

Я почувствовала, как пальцы сами сжимаются, и заставила себя расправить ладонь. Нельзя давать ему видеть, как легко он всё ещё может задеть.

— Нэйту десять или одиннадцать.

— Ему двенадцать.

— Какая огромная разница.

Астор сделал шаг ко мне, но остановился прежде, чем расстояние стало личным. После развода между нами словно появилась новая граница, и он тоже её чувствовал.

— Ты не знаешь, что такое ранний зов. Такие волчата слышат границу до того, как умеют подчиняться себе. Они видят угрозы, идут на них, срываются в ночные бега, могут увлечь за собой младших. На заставе их учат порядку.

— Их учат бояться?

— Их учат выживать.

— Тогда почему Нэйт боится возвращаться?

Астор промолчал. Не потому, что не услышал. Потому что ответ мог оказаться опаснее вопроса.

Эвена подошла к нему и положила ладонь на край стола, не касаясь его руки, но обозначая близость.

— Ливия, вы смотрите на одного испуганного мальчика и делаете вывод обо всём законе. Это благородно в песнях, но в управлении стаей так нельзя. Слабые ветви получают защиту именно потому, что отдают долг. Без этого сильные роды не станут кормить тех, кто ничего не приносит общему делу.

— Детей кормят не за пользу, — сказала я. — Их кормят, потому что они дети.

Эвена посмотрела на меня с лёгкой усталостью.

— Поэтому вы и не стали настоящей хозяйкой стаи. Вы путаете жалость с властью.

Я хотела ответить, но Астор опередил меня:

— Эвена, оставь нас.

Она медленно повернула к нему голову. В её лице не было открытого протеста, но воздух в комнате стал плотнее.

— Совет ждёт вашего решения по сопровождению Ливии.

— Я сказал, оставь нас.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. И в эти секунды я увидела то, чего не замечала в зале: Эвена не просто стояла рядом с альфой. Она уже привыкла влиять на его решения. Возможно, не полностью. Возможно, не всегда. Но достаточно, чтобы сейчас её оскорбило само требование выйти.

Она всё же улыбнулась.

— Конечно, Астор. Надеюсь, этот разговор поможет Ливии принять разумный выбор.

Уходя, она остановилась возле меня.

— До заката меньше двух часов. Не тратьте их на чужих детей, если вам ещё нужно собрать свою жизнь.

Дверь закрылась за ней.

Я стояла посреди кабинета и слушала, как её шаги удаляются по коридору. Когда они стихли, Астор заговорил первым:

— Ты не поедешь на Серую заставу.

Я даже не сразу поняла, почему от этих слов стало легче. Наверное, потому что приказ, произнесённый после развода, прозвучал настолько нелепо, что вернул мне опору.

— Правда?

— Правда.

— На каком основании?

— На основании здравого смысла.

— Твоего?

— Ливия.

— Нет, Астор. Сегодня это уже не работает.

Он прошёл к столу, взял стеклянный пресс для бумаг, переставил его на другой край, потом вернул обратно. Маленькое движение выдало больше, чем его лицо. Он злился. И, возможно, боялся не за меня, а за то, что я задену слишком глубокий слой.

— Ты не понимаешь, как устроена граница, — сказал он. — Там не место для женщины без охраны и статуса.

— Статуса у меня нет благодаря тебе.

— Поэтому я и говорю: уезжай на юг. Я распоряжусь, чтобы тебе дали больше средств, чем указал Совет.

Я посмотрела на него.

— Вот как ты собираешься облегчить совесть? Добавить к изгнанию кошелёк?

Он поморщился.

— Не унижай нас обоих.

— Нас обоих ты унизил в зале. Я просто называю вещи своими именами.

На столе лежала карта границы под стеклом. Я подошла ближе. Северо-восточный рубеж был отмечен тонкой линией. Я не стала искать заставу слишком явно, но взгляд сам зацепился за место, похожее на отметку на ткани Миры. Еловый тракт. Две речки. Каменный изгиб у края.

Астор заметил.

Он накрыл карту ладонью.

— Даже не думай.

— Значит, Дарена сказала правду.

— Дарена?

Я впервые за разговор испугалась по-настоящему. Не за себя. За старую прачку, которая решилась отдать мне карту.

— Я назвала первое имя, пришедшее в голову, — сказала я. — В крепости все говорят, даже если делают вид, что молчат.

Астор изучал моё лицо. Я выдержала взгляд. Семь лет брака научили меня не только ждать у окна. Я знала, когда он пытается поймать ложь, и знала, что иногда лучшая защита — сказать часть правды с достаточной горечью.

— Не втягивай слуг, — сказал он наконец.

— Это ты втянул детей.

Он сжал край стола, но отпустил раньше, чем дерево скрипнуло.

— Серый закон был принят задолго до меня.

— Но действует при тебе.