было обычным до жестокости. Крепость Вейров не пошатнулась от того, что меня в ней больше не было. Слуги продолжали носить корзины, лошади били копытами, стражники сменялись у арки. Даже ветер шёл по двору так же, как утром.

Только я стала другой.

Я прижала ладонь к порванному рукаву. Ткань расходилась у шва, там, где Нэйт вцепился в меня с силой загнанного зверька. На коже остался след от его пальцев — бледные полосы, которые могли исчезнуть через час. А его слова не исчезали.

Серая застава. Там дети не возвращаются.

Я закрыла глаза, но сразу увидела его лицо: грязное, упрямое, с пересохшими губами и взглядом, в котором просьба уже не верила в ответ. Ему было столько же лет, сколько было бы моему ребёнку, если бы в первый год брака случилось то, чего от меня ждали все эти люди. Эта мысль пришла внезапно и ударила под дых. Я не позволила себе задержаться на ней. Сегодня мне и так хватало ран, в которые не стоило заглядывать без нужды.

У поворота послышались шаги. Я открыла глаза.

Двое стражей, приставленных проводить меня, стояли в нескольких шагах. Один из них был тот самый, что не посмотрел на меня у дверей зала. Теперь он держался ещё напряжённее, словно боялся, что я спрошу о чём-то, на что ему запретили отвечать.

— Госпожа Ливия, — начал он и запнулся. После решения Совета это обращение стало неудобным даже для него. — Вам велено пройти в ваши комнаты.

— Мои комнаты уже не мои, — сказала я. — Но вещи там пока лежат?

Он опустил взгляд.

— Да.

— Тогда проводите.

Мы пошли по галерее. Я не торопилась. Не потому, что хотела растянуть этот путь, а потому что ноги слушались хуже, чем хотелось. После зала тело словно вспомнило обо всём разом: о неподвижности, о чужих взглядах, о тяжести подписанного пергамента, о мальчике, которого увели туда, где ему было страшнее, чем перед Советом. Внутри поднималась дрожь, но я гасила её привычным движением плеч. Бывшие жёны альфы, наверное, тоже должны уходить красиво.

По дороге мне встретились две служанки из бельевой. Они несли свёрнутые покрывала и, увидев меня, прижались к стене. Та, что моложе, машинально присела в реверансе, но старшая дёрнула её за рукав. Неловкость вышла острее открытого оскорбления. Ещё утром мне кланялись как хозяйке крепости. После полудня уже не знали, имею ли я право на этот жест.

Я остановилась.

— Вы видели мальчика, которого вывели из зала? — спросила я.

Младшая испуганно моргнула. Старшая побелела и крепче прижала покрывала к груди.

— Не видели, госпожа.

— Я не спрашивала, что вам велели говорить. Я спросила, видели ли вы.

Та, что моложе, раскрыла губы, но старшая ответила за неё:

— В крепости много детей из служебных дворов.

Ложь была плохая. Слишком быстрая, слишком тонкая, она рвалась на первом же слове. Я бы раньше, может быть, отпустила их. Не стала бы пугать женщин, у которых свои страхи и свои долги. Сегодня я смотрела на их лица и понимала: все знают хоть что-то. Все боятся произнести это вслух.

— У него была серая метка, — сказала я.

Обе опустили глаза.

Вот и ответ.

Страж за моей спиной кашлянул.

— Госпожа, нам нужно идти.

Я не повернулась к нему.

— Что значит эта метка?

Служанки молчали. У младшей задрожала нижняя губа; старшая сжала её локоть так, что побелели пальцы.

— Ливия Сорн, — сказал страж уже официальнее, — вам велено не задерживаться.

Я перевела взгляд на него.

— А вам велено не позволять мне говорить со слугами?

Он не ответил сразу. Этого хватило.

— Значит, велено, — произнесла я.

Старшая служанка вдруг прошептала, не поднимая глаз:

— В бельевой спросите Дарену.

И тут же дёрнула младшую за собой. Они почти побежали дальше по коридору, роняя край покрывала на пол. Страж шагнул было за ними, но остановился, потому что формально они ничего не сделали. Имя прозвучало так быстро, что если бы рядом кто-то спорил или громко ступил, я могла бы его не услышать.

Дарена.

Старую прачку я знала. Она работала в крепости ещё при отце Астора и могла взглядом заставить молодых служанок перестать шептаться. Когда-то она подшивала мне дорожное платье перед первой поездкой к южным поселениям и сказала тогда, что жена альфы должна иметь хотя бы один подол, в котором можно идти по грязи, а не только стоять у трона. Я посмеялась. Потом часто вспоминала эти слова.

— Мне нужно в бельевую, — сказала я.

Страж нахмурился.

— Сначала в комнаты.

— Я заберу оттуда дорожную сумку позже. До заката ещё есть время.

— Приказ был…

— Приказ был покинуть крепость до заката. Если Совет хотел расписать, по каким коридорам мне идти, нужно было добавить это в пергамент.

Я пошла вперёд, не дожидаясь разрешения. Спиной чувствовала, как стражи переглянулись. Остановить меня силой они могли, но для этого пришлось бы признать, что бывшая жена альфы уже пленница в доме, где прожила семь лет. Совет любил жестокость, когда она выглядела законом. Грубая сила в коридоре с открытыми дверями и слугами за углами была для них менее удобна.

До бельевой нужно было спуститься в нижнее крыло, где камень стен темнел от влажности, а воздух пах щёлоком, мокрым полотном, дымом и горячим железом. Здесь крепость теряла торжественный вид. На полу стояли корзины с бельём, у стены висели ряды простыней, из дальней комнаты доносился плеск воды. Женщины, работавшие там, обычно говорили громко, спорили, смеялись, ругали погоду и управляющего. Сегодня, стоило мне войти, все звуки оборвались один за другим.

Дарена стояла у длинного стола, складывая тёмные мужские рубахи. Старая, крепкая, с широкими руками и лицом, на котором морщины лежали не от слабости, а от прожитых зим. Она взглянула на меня, потом на стражей за моей спиной.

— Оставьте нас, — сказала я.

Стражи не двинулись.

Дарена положила рубаху на стол.

— У меня тут пар, вода и женщины в нижних юбках. Если воины альфы хотят смотреть, как я полощу бельё, пусть хотя бы рукава закатают.

Одна из прачек прыснула, но тут же прикусила губу. Старший страж покраснел.

— Мы ждём за дверью, — процедил он.

— Вот и славно, — сказала Дарена. — А то от вас только пол грязнее.

Дверь за ними закрылась. Женщины в