произнёс советник. — Часть одежды. Украшения, не принадлежащие брачному фонду рода Вейров. Две дорожные лошади. Сопровождение до южной дороги, если пожелаете.

— Дом?

— Домовладения рода Вейров остаются роду Вейров.

— Средства на содержание?

Губы Валтера стали тоньше.

— Ваша семья получила брачный дар при заключении союза.

Моя семья. Дом Сорн, давно утративший земли и влияние. Отец, умерший три года назад. Мать, которая жила у дальней тётки, потому что после моего брака все решили, что за неё теперь отвечает род Вейров. Брачный дар ушёл на долги ещё до второй зимы моего замужества, и Совет прекрасно это знал.

— Имя? — спросила я.

Астор ответил сам:

— После расторжения ты вернёшь имя Сорн.

Прежнее имя вдруг показалось мне тонкой веткой, которую мне бросили вместо моста. Ливия Сорн. Девочка из обедневшего рода, выбранная за древнюю кровь, которая так и не принесла Вейрам нужной пользы. Семь лет я была Ливией Вейр. Под этим именем меня принимали в залах, ненавидели в гостиных, терпели у очага, вызывали на семейные собрания, когда нужно было посадить рядом с альфой женщину с правильной осанкой.

И сейчас это имя отнимали так же деловито, как снимают со стены ненужный герб.

— Значит, я ухожу без защиты стаи, — сказала я.

Валтер развёл руками.

— Вы больше не являетесь женой альфы. Однако до пересечения границы центральных земель с вами ничего не случится.

До пересечения.

А после — как повезёт.

Эвена сделала полшага вперёд.

— Ливия, никто не желает вам зла. Вы молоды, достойны спокойной жизни. Возможно, вне крепости вам будет легче найти место, где от вас не будут ждать того, что вы не смогли дать здесь.

Какая искусная жестокость. Без крика, без оскорбления, без единого слова, за которое можно было бы потребовать извинений. Просто мягкая ладонь, опускающая тебя ниже, пока остальные делают вид, что это утешение.

Я посмотрела на Астора.

— Это и твоё мнение?

В зале стало тише. Даже очаг у дальней стены будто притих, хотя огонь продолжал потрескивать в сухих ветках.

Астор выдержал мой взгляд.

— Я считаю, что так будет лучше для стаи.

Я ждала продолжения. Одного слова: “и для тебя”. Не потому, что поверила бы. Просто чтобы знать, осталась ли во всём этом хоть малая попытка вспомнить, что я человек.

Он не сказал.

Тогда что-то внутри окончательно оторвалось. Не громко, не с болью, от которой падают на колени. Скорее так, как рвётся старая ткань, которую годами штопали по одним и тем же местам. В какой-то миг игла уже не помогает.

— Где подписать? — спросила я.

Они ожидали слёз. Спора. Упрёков. Может быть, мольбы.

Моё согласие на миг сбило их лучше любого крика.

Писец, сидевший у края стола, торопливо развернул пергамент. Чернила блеснули свежей тёмной линией. Текст был уже написан. Всё: причина, условия, возвращение имени, лишение прав, подтверждение Совета, место для моей подписи. Я подошла к столу, и люди расступились так, словно я несла не боль, а заразу.

Перо оказалось тяжёлым. Или это рука плохо слушалась.

Я наклонилась над пергаментом и увидела внизу имя Астора. Он уже подписал. Его росчерк был чётким, глубоким, уверенным. Не сорвался ни на одной букве.

Перед глазами вдруг всплыло другое утро. Первый год брака. Астор вернулся с границы, уставший, в пыли, с перевязанным плечом. Я тогда всю ночь ждала у окна, не зная, жив ли он. Когда он вошёл, я не бросилась к нему, потому что в комнате были воины, а жена альфы не должна терять лицо. Но он посмотрел на меня иначе, чем обычно. Долго. Тяжело. И позже, уже без свидетелей, сказал: “Ты ждала”. Не благодарность. Не нежность. Просто факт. А я хранила эти два слова так, словно в них было обещание.

Как мало иногда нужно женщине, чтобы годами оправдывать мужскую пустоту.

Я подписала: Ливия Вейр.

В последний раз.

Писец протянул руку к пергаменту, но я задержала пальцы на краю листа.

— Печать, — напомнил Валтер.

На стол поставили малую чашу с тёплым воском. Я положила брачную пластину на свою подпись. Серебро коснулось воска, оставив знак двух волков, между которыми больше не было линии. Советник тут же накрыл оттиск вторым знаком — знаком расторжения. Два удара по одной жизни.

Когда всё закончилось, Валтер произнёс:

— С этого момента брачный союз между альфой Астором Вейром и Ливией Сорн расторгнут. Ливия Сорн теряет права жены альфы, право проживания в крепости Вейров и право голоса в делах центральной стаи.

Слова разошлись по залу, как холодная вода по каменным желобам.

Ливия Сорн.

Я думала, что услышу это имя и почувствую пустоту. Вместо этого ощутила неожиданную, едва заметную тяжесть под рёбрами. Не свободу ещё. До свободы было далеко. Но, возможно, первое движение к ней.

— Вы можете покинуть зал, — сказал Валтер.

Вот и всё.

Семь лет уместились в одном предложении.

Я выпрямилась. Мне хотелось уйти спокойно. Дойти до дверей, не ускоряя шага. Не дать им ни слезинки, ни дрожи, ни удовольствия потом пересказывать, как бывшая жена альфы потеряла лицо. Я уже сделала первый шаг, когда у бокового входа поднялся шум.

Сначала негромкий: скрип створки, чей-то раздражённый шёпот, тяжёлое дыхание. Потом металлический звон, когда наконечник копья ударился о каменный пол.

Я повернула голову.

Двое стражей втащили в зал мальчика.

Он был лет десяти, может, одиннадцати. Худой, в грубой серой куртке не по размеру, с тёмными волосами, слипшимися у висков, и лицом ребёнка, который слишком рано научился не просить. На щеке у него темнела царапина, штаны были в грязи до колен, один рукав порван. Но не это заставило меня задержать взгляд.

На его левом запястье виднелась серая метка.

Не браслет. Не родовой знак. Полоса неправильной формы, словно в кожу вплавили пепельный след. Мальчик пытался спрятать руку, но страж держал крепко, выворачивая её так, что тот стискивал зубы.

— Уберите его, — произнёс Валтер.

Не спросил, что случилось. Не удивился. Просто велел убрать, как убирают с пола разбитую чашу перед приходом гостей.

Один из стражей наклонился к мальчику:

— Молчать, щенок.

Мальчик не заплакал. В этом было страшнее всего. Дети должны плакать, когда им больно или страшно. Если ребёнок не плачет, значит, он уже знает: слёзы ничего не меняют.

— Я не пойду обратно, — сказал он хрипло.

По залу пробежало движение. Несколько женщин отвернулись. Один из молодых