Она долго смотрела на меня, потом подошла к полке, где между стопками старого полотна лежала жестяная коробка с пуговицами. Из-под неё достала сложенный вчетверо кусок грубой ткани. Развернула. На ткани углём была нацарапана простая карта: крепость, северная дорога, еловый тракт, две речки, отметка у края листа.

— Это дала мне Мира перед тем, как её увезли, — сказала Дарена. — Просила передать тому, кто спросит о Нэйте не из любопытства. Я думала, такого человека не найдётся.

Я приняла ткань. Карта была грубой, местами стёртой, но отметку заставы я увидела сразу: маленький квадрат у зубчатой линии границы.

— Почему ты не отдала её раньше? — спросила я.

— Кому? Совету? Управляющему? Вашему мужу?

Я не ответила.

Дарена смягчилась, но только голосом. Лицо осталось суровым.

— Простите. Сегодня не тот день, когда вам легко слышать правду.

— Сегодня, кажется, первый день, когда я вообще её слышу.

За дверью скрипнул пол. Стражи ждали, но терпение их истончалось. У меня оставалось немного времени, прежде чем кто-нибудь доложит Валтеру или Астору, что бывшая жена альфы собирает слухи в нижнем крыле.

— Что ещё я должна знать? — спросила я.

Дарена подошла ближе.

— Серых волчат не называют по родам. На заставе им оставляют только имена, иногда и те меняют. Метка на руке означает, что ребёнок принадлежит службе границы до снятия долга. Снять долг может Совет или альфа.

— Альфа может?

— Может. Но за последние годы не снял ни одной метки.

В груди стало пусто, как в комнате после пожара. Я вспомнила лицо Астора в зале, его слова: “Ты не знаешь серых”. Значит, он знал достаточно, чтобы не удивиться. Знал о метках. О службе. О долге. Возможно, не обо всём, что происходило на заставе, но о самом законе — знал.

— Почему дети слабых ветвей? — спросила я. — Почему не взрослые воины сильных родов?

Дарена усмехнулась. Без веселья.

— Потому что взрослые воины сильных родов нужны на парадах, в охране крепости и в брачных договорах. А дети слабых ветвей нужны там, где их не жаль потерять.

Я сжала карту так, что уголь отпечатался на пальцах.

Дверь открылась. На пороге стоял старший страж.

— Ливия Сорн, альфа требует вас в малый кабинет.

Дарена быстро забрала у меня пустую кружку, чтобы страж не заметил, как побелели мои пальцы.

— Альфа? — переспросила я.

— Немедленно.

Конечно. Астор не мог оставить мои вопросы без ответа. Не из желания объяснить, а потому что привык закрывать опасные трещины раньше, чем через них просочится правда.

Я спрятала карту под широкий пояс платья. Дарена заметила движение и встала так, чтобы заслонить меня от стража.

— Рукав зашила, — сказала она громко. — А то бывшей госпоже негоже из крепости в рванье выходить. У нас тут, может, и Советы суровые, но шить пока умеем.

Страж поморщился.

— Идёмте.

Я коснулась пальцами руки Дарены. Коротко, без лишних слов. Она в ответ поправила мне рукав, словно ничего между нами не произошло, и шепнула едва слышно:

— Не верьте тем, кто скажет, что серые сами виноваты. Дети не рождаются долгом.

Эти слова я унесла с собой.

Путь к малому кабинету Астора проходил через внутреннюю лестницу, которой обычно пользовались члены семьи и ближайшая стража. Семьи у меня больше не было, но лестница по-прежнему помнила мои шаги. На третьем пролёте висел гобелен с изображением первого Вейра, который вёл стаю через зимний лес. В детстве мне бы понравилась такая история: сильный вожак, верные люди, путь сквозь тьму. В браке я узнала, что за красивыми гобеленами часто прячут тех, кто не дошёл.

У двери кабинета страж остановился.

— Входите.

Я вошла без стука.

Астор стоял у стола, сняв парадный плащ. На столешнице лежали раскрытые бумаги, но он не читал. У окна темнела Эвена. Я не ожидала увидеть её здесь и потому задержалась на пороге.

— Я думала, разговор будет с альфой, — сказала я.

Эвена повернулась. В этом освещении её светлое платье казалось холоднее, чем в зале.

— Я будущая жена альфы. Дела стаи скоро станут и моими.

— Как удобно. Я ещё не успела вынести вещи, а вы уже расставляете свои права по комнатам.

Взгляд Эвены скользнул по мне. По зашитому рукаву, по лицу, по поясу. На миг мне показалось, что она заметила спрятанную карту, но её глаза вернулись к моему лицу.

— Вам не идёт ожесточение, Ливия. Оно делает боль заметнее.

— А вам не идёт сочувствие. Оно у вас всегда выходит с привкусом победы.

Астор поставил ладонь на стол.

— Достаточно.

Я перевела взгляд на него.

В малом кабинете он выглядел иначе, чем в зале. Там его держала роль альфы, каменный круг, Совет, сотни глаз. Здесь оставались стены, книги, оружейная стойка и несколько предметов, которые я знала слишком хорошо: бронзовая лампа, чашка с трещиной у ручки, карта границ под стеклом. Я когда-то сама велела заменить стекло, потому что старое треснуло после зимнего перепада. Такие мелочи делают дом домом, даже если в нём тебя никогда не любили как следует.

— Ты хотела вопросов, — сказал Астор. — Задавай их мне, а не слугам.

— Слуги, в отличие от Совета, иногда отвечают.

— Осторожнее.

— С чем? С правдой или с тем, что она вам неудобна?

Он обошёл стол. Двигался сдержанно, но я знала: раздражение уже близко. У Астора оно никогда не начиналось с крика. Сначала он становился собраннее, убирал лишние жесты, выбирал слова короче. Раньше я принимала это за силу характера. Сейчас видела в этом стену.

— Серый закон существует не первый год, — сказал он. — Ты услышала кусок чужой истории и решила, что поняла всё.

— Я поняла достаточно, чтобы спросить, почему ребёнка с меткой тащили из зала так, словно он преступник.

— Нэйт нарушил сопровождение, напал на стража и проник туда, где ему нельзя было быть.

— Он хотел говорить с тобой.

— Он хотел сорвать заседание Совета.

Я посмотрела на него и вдруг ясно увидела разницу между нами. Для меня в центре случившегося был мальчик, который боялся возвращаться. Для Астора — порядок, который этот мальчик нарушил.

— Ты слышишь себя? — спросила я.

Его глаза потемнели.

— Я слышу тебя. И слышу, как ты повторяешь слова людей, которые не