Я уже слышала сегодня такой голос. В зале. У Валтера. У Эвены. У всех, кто умел превращать живых людей в удобные строки.

— Кто писал отчёт? — спросила я.

Астор нахмурился.

— Ливия.

— Кто?

— Наставник заставы и старший дозорный.

— Они живы?

— Один — да.

— Значит, второй погиб. Тот самый?

Он не ответил сразу, и этого хватило, чтобы в моей голове появилась первая трещина в красивой картине вины Нэйта. Я ещё ничего не знала наверняка. Но знала другое: если взрослым выгодно объявить ребёнка опасным, они найдут для этого правильные слова.

— Ты видел Нэйта после того случая? — спросила я. — Говорил с ним? Спросил, почему он вышел за линию?

Астор сжал пальцы на краю двери, но тут же отпустил. Движение было коротким, почти незаметным, однако я увидела его так же ясно, как видела семь лет каждую мелочь, по которой училась понимать своего мужа.

— Его допрашивали люди границы.

— Не ты.

— У альфы не всегда есть возможность лично говорить с каждым нарушителем.

— С каждым ребёнком, Астор.

Он шагнул обратно в кабинет и закрыл дверь перед лицом стражей. Дерево ударило о косяк негромко, но звук вышел окончательным. Мы снова остались вдвоём.

— Ты хочешь заставить меня выглядеть чудовищем, — сказал он.

— Нет. Ты сам сегодня справляешься.

В его глазах вспыхнула злость, и на мгновение я увидела мужчину, который привык, что его боль тоже имеет право быть важной. Раньше в такие минуты я бы смягчилась. Подошла бы ближе. Сказала бы, что понимаю, как тяжело держать стаю, границу, Совет, роды, чужие ожидания. Я слишком часто гладила острые края его решений своими оправданиями.

Сегодня я стояла на месте.

— Ты не видел его, — сказала я. — Ты подписал всё по отчёту.

— Я доверял людям, которые отвечают за рубеж.

— А мне семь лет говорил, что доверие нужно заслужить.

Астор отвернулся к столу. На карте под стеклом темнела северо-восточная линия. Где-то там, за еловым трактом и двумя речками, была Серая застава. Не древний дом, не тайное убежище, не место из сказок, где стены сами выбирают хозяйку. Просто пограничный рубеж, куда отправляли тех, кого не жалко потерять.

— Ты не поедешь туда, — сказал Астор уже глуше. — Если хочешь узнать о Нэйте, я прикажу доставить тебе сведения.

— Куда? На южную дорогу? К родственникам, которым ты меня отправляешь как неудобный сундук?

— Я не отправляю тебя как сундук.

— Тогда как?

Он молчал. И в этом молчании снова не нашлось места для меня.

Я взяла с края стола свой дорожный плащ, который кто-то уже принёс из моих комнат и бросил на спинку кресла. Видимо, сборы начались без меня. Очень удобно: невеста альфы получает место у окна, бывшая жена — сложенные чужими руками вещи.

— Я заберу свои сундуки, — сказала я. — Те, которые Совет разрешил мне оставить. И уеду до заката, как было велено.

Астор изучал моё лицо.

— Куда?

— Ты сам сказал: на южную дорогу.

— Ливия.

Я посмотрела на него без улыбки.

— Что? Теперь тебе нужно знать, куда я пойду после того, как ты снял с себя право спрашивать?

Он подошёл ближе, но снова остановился на расстоянии. Между нами стояло уже не только прошлое. Между нами стоял мальчик с серой меткой и все те дети, которых он называл опасными, даже не видя их лиц.

— Я не хочу, чтобы ты погибла из-за упрямства.

— Удобно звучит. Забота, которая появляется сразу после развода и касается только того, чтобы я не задавала вопросы.

— Ты думаешь, я враг тебе?

Вопрос был странным. Почти человеческим. Он сорвался с него без привычной альфьей твёрдости, и на миг я увидела не правителя, а мужчину, которому самому страшно услышать ответ.

Я могла бы ударить. Сказать: да. После сегодняшнего — да. Но правда была сложнее. Астор не был моим врагом так, как врагом был Валтер, как опасной была Эвена. Он был хуже в другом: он много лет стоял рядом с бедой и называл это порядком.

— Я думаю, — сказала я, — что ты слишком долго был на стороне тех, кто решал за слабых. И уже не замечаешь, где заканчивается власть и начинается предательство.

Он ничего не ответил.

Я вышла первой.

Стражи за дверью выпрямились, но никто не посмел схватить меня за руку. Наверное, Астор всё-таки сделал им знак. Или они сами не знали, как теперь обращаться с женщиной, которая час назад была хозяйкой крепости, а теперь стала чем-то неудобным между пленницей и гостьей.

До своих комнат я дошла без остановок. В жилом крыле уже работали слуги Совета. На полу стояли два дорожных сундука, один раскрытый, другой перевязанный ремнями. Моё синее платье, то самое, в котором я встречала послов из речных земель, было сложено небрежно, с заломами на рукавах. На столе лежали украшения, которые не принадлежали брачному фонду: тонкий гребень матери, серебряная булавка дома Сорн, две простые цепочки. Всё, что позволили вынести из жизни, оказалось на удивление маленьким.

Я закрыла дверь перед стражами и прислонилась к ней спиной.

Только здесь, в комнате, где ещё утром я была женой альфы, тело наконец потребовало своё. Колени ослабли. Я опустилась на край кровати и несколько раз провела ладонями по лицу, не давая себе расплакаться. Не потому, что слёзы были слабостью. Просто если я начну сейчас, то потеряю время, а времени мне оставили мало.

За окном двор темнел. До заката оставалось меньше часа.

Я поднялась и принялась собираться уже по-настоящему. Не так, как собирают изгнанную женщину для южной дороги, а так, как собирается человек, которому придётся добраться до северо-восточного рубежа без разрешения Совета. Дорожное платье из плотной шерсти, старый плащ без герба Вейров, удобные сапоги, небольшой нож для верёвок и ремней, огниво, перчатки, хлеб, кусок сыра, фляга. В нижний слой сумки я положила карту Миры. Сверху — гребень матери и сменную рубаху, чтобы при первом досмотре чужие руки нашли только вещи бывшей жены.

В дверь постучали два раза.

Я замерла.

— Это я, — раздался голос Дарены.

Я открыла. Старая прачка вошла с корзиной белья, ворча для стражей в коридоре:

— Ещё полотна принесли. Не голой же бывшую госпожу в дорогу отправлять.

Стражи не стали спорить. Дарена закрыла дверь плечом, поставила