За второй речкой дорога стала хуже. Широкий тракт уходил к северу, но я вспомнила слова Дарены и свернула вправо, на каменистый склон. Здесь лес стоял плотнее, ели подступали к тропе, корни выползали из земли, как старые пальцы. В темноте приходилось доверять не глазам, а чутью Бурого и грубой карте, которую я доставала только под прикрытием деревьев.

Я устала ещё до полуночи. Боль в спине тянулась от поясницы к плечам, пальцы замёрзли в перчатках, голова гудела от пережитого дня. Несколько раз я ловила себя на мысли, что Астор был прав в одном: я не знала границы. Не знала её дорог, ночных звуков, опасностей, законов. Я была женщиной, которая много лет сидела в крепости и пыталась чинить чужие беды письмами.

Но потом вспоминала Нэйта.

И ехала дальше.

К рассвету лес начал редеть. Воздух стал другим: более сухим, с металлическим привкусом камня и дыма. На востоке появилась бледная полоса света. Бурый вышел из ельника на открытый склон, и я увидела Серую заставу.

Она не была похожа на крепость. Никаких высоких башен, гербов, широких ворот. Низкие каменные стены, деревянные надстройки, два сторожевых столба, крыши, прижатые к земле ветром. За стеной поднимались острые колья внешнего ограждения, между ними висели связки звенящих костяных пластин и железных колец. На первый взгляд всё казалось бедным, суровым и временным, словно это место каждый год собирались бросить, но каждый год оставляли ещё на одну зиму.

У ворот стояли двое взрослых воинов. Один заметил меня сразу и поднял копьё.

— Кто идёт?

Голос был грубым, сонным, недовольным. Я выпрямилась в седле, хотя всё тело просило сползти на землю.

— Ливия Сорн.

Они переглянулись.

Моё имя уже дошло сюда? Или Сорнов действительно помнили на границе?

— По какому праву? — спросил второй.

Я могла соврать. Сказать, что еду по приказу альфы. Но первая же проверка разоблачила бы меня, а начинать путь к детям с лжи, которая служила только мне, не хотелось.

— По праву человека, которому ребёнок с серой меткой попросил о помощи.

Первый воин сплюнул в сторону.

— Тут все о чём-то просят.

— Я хочу видеть Нэйта.

На этот раз они посмотрели иначе. Имя сработало лучше титула.

— Старший занят, — сказал второй.

— Тогда позовите того, кто отвечает за заставу.

— Наставник Варр спит после ночного дозора.

— Разбудите.

Ворота открылись не сразу. Меня долго держали снаружи, пока один из воинов уходил внутрь. Я сидела на Буром, чувствуя, как рассветный холод пробирается под куртку, и смотрела на серые стены. С той стороны доносились звуки: стук ведра, скрип воротка у колодца, короткий окрик, детский кашель. Детский. Не звонкий смех, не беготня, не шёпот игры. Кашель усталого ребёнка, поднятого раньше солнца.

Когда створка наконец раскрылась, меня встретил высокий мужчина лет сорока с обветренным лицом и коротко остриженными волосами. На его кожаной куртке не было родового знака, только серая нашивка заставы. Он окинул меня взглядом, задержался на старой куртке, на платке, на дорожной грязи по подолу, и, кажется, не нашёл во мне ничего подходящего ни для угрозы, ни для уважения.

— Наставник Варр, — представился он. — С чем пожаловали, Ливия Сорн?

— Я хочу поговорить с Нэйтом.

— Серые не принимают гостей.

— Я не гостья.

— Тогда кто?

Хороший вопрос. У меня больше не было места в крепости, права голоса, защиты мужа, полномочий Совета. Я могла назвать себя бывшей женой альфы, но это скорее закрыло бы ворота. Могла сказать “хранительница”, “заступница”, “свидетель”. Все эти слова звучали бы красиво и пусто.

— Та, кого он попросил не отдавать обратно, — ответила я.

Варр посмотрел на меня внимательнее. В его лице не появилось сочувствия, только расчёт.

— Он сорвал сопровождение и поднял шум в зале. За это его ждёт наказание.

— Ребёнка, который просил альфу о помощи?

— Волчонка, который нарушил приказ.

— Вы всех здесь называете приказами?

Угол его рта дёрнулся.

— В крепости, видно, сегодня щедры на дерзость.

— В крепости сегодня щедры на разводы. Остальное я привезла своё.

Он не улыбнулся, но в глазах мелькнула тень интереса.

— Въезжайте. Но если приехали жалеть серых, лучше разворачивайтесь сейчас. Жалость здесь портится быстрее хлеба.

Ворота закрылись за мной с тяжёлым стуком.

Внутри застава оказалась ещё мрачнее, чем снаружи. Узкий двор, утоптанная земля, колодец, навес для дров, длинный барак, оружейный сарай, низкое здание кухни. У стены стояли дети.

Именно дети.

Сколько бы Астор ни называл их волчатами с ранним зовом, сколько бы Совет ни говорил о долге, моё зрение не желало подчиняться их словам. Передо мной были мальчики и девочки разного возраста: от совсем маленьких, лет семи, до подростков, уже вытянувшихся, но всё ещё слишком худых для взрослых обязанностей. На многих висели серые куртки, у некоторых рукава были подшиты грубой ниткой. Почти у всех на запястьях виднелись метки.

Они не бросились смотреть на меня. Не зашептались весело, как дети при виде чужого человека. Они оценивали. Молча, быстро, взросло. Кто с угрозой, кто с равнодушием, кто с таким пустым лицом, что от него становилось тяжелее, чем от плача.

У колодца девочка лет девяти тянула ведро. Ведро было для неё велико, вода плескалась через край, руки дрожали от напряжения. Рядом стоял мальчик помладше и держал под мышкой обломок деревянной игрушки — кажется, волка с отломанной лапой. Он смотрел на меня из-под спутанных волос и прижимал игрушку к груди так, словно она могла защитить его лучше стен.

— Ильма, ведро ниже, — крикнул Варр.

Девочка вздрогнула, но не ответила. Только перехватила верёвку.

— Она не говорит? — спросила я.

Варр бросил на меня короткий взгляд.

— Говорила раньше.

Больше он ничего не объяснил.

Мальчик с игрушкой отступил за колодец, когда я посмотрела на него.

— Это Руми? — спросила я, вспоминая имена из плана, который ещё вчера был для меня не планом, а чужой жизнью, о которой я не знала.

Варр прищурился.

— Кто вам назвал это имя?

Я не стала отвечать. Если Дарена предупреждала, что Нэйт может укусить за лишние слова, то остальных детей тоже не следовало подставлять чужой откровенностью.

— Где Нэйт?

Наставник указал на дальний участок стены.

— Там.

Я увидела его не сразу. Он сидел на деревянном настиле у внутреннего ограждения и