Совета. У меня была одна ночь, чтобы увидеть больше, чем мне собирались показать.

Ужин прошёл под низким навесом. Дети ели быстро, почти не разговаривая. Наставники обсуждали дозор. Слово “новолуние” прозвучало несколько раз, и каждый раз по детским лицам пробегала тень. Нэйт сидел рядом с Ильмой и Руми, деля свой хлеб на три части так ловко, словно делал это каждый день. Когда Руми попытался вернуть кусок, Нэйт шепнул что-то ему на ухо, и тот послушно стал есть.

Я смотрела и понимала: здесь старшим был не Варр и не рыжебородый наставник. Для младших старшим был Нэйт. Злой, колючий, виноватый в глазах взрослых и всё равно единственный, кто помнил, кому нужно отдать лишний кусок.

После ужина дети разошлись по бараку. Я вышла во двор. Небо потемнело, луна не поднялась. Новолуние. Самая чёрная ночь, о которой говорил Варр. На стене дежурили взрослые, но у внутреннего ограждения я увидела Нэйта. Он стоял в тени, прижав ладонь с меткой к груди.

— Тебе нельзя там быть? — спросила я.

Он не вздрогнул. Видимо, услышал мои шаги раньше.

— Мне много чего нельзя.

— И всё равно?

— Если не слушать, они приходят ближе.

Я остановилась рядом, не подходя вплотную. За стеной темнела пустошь. Костяные пластины на сигнальной линии иногда звенели от ветра, но в этом звоне было что-то неправильное, неровное, словно кто-то касался их не снаружи, а из самой темноты.

— Кто приходит?

Нэйт посмотрел на меня, и вся дневная злость с его лица не исчезла, но стала тоньше. Под ней проступило то, что он отчаянно прятал: страх.

— Тени.

Я вспомнила слова Варра.

— Ты слышал их в ту ночь, когда вышел за линию?

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Там плакал ребёнок.

— Ты видел его?

— Нет. Только следы. Маленькие. Руми сказал, что это ловушка. Ильма сказала… — он запнулся и бросил быстрый взгляд к бараку. — Тогда она ещё говорила. Она сказала, что если это не ловушка, он умрёт один.

— Поэтому вы вышли?

Нэйт повернулся ко мне резко, с прежней злостью.

— А что надо было делать? Ждать, пока взрослые решат, стоит ли спасать того, кто орёт за линией?

Я не ответила. Потому что он имел право на этот вопрос.

Ветер усилился. Со стены донёсся окрик дозорного. Где-то у ворот звякнула цепь. В бараке заворочались дети, хотя никто не вышел.

И тут за стеной раздался вой.

Он был далёким и низким, но в нём не было ничего звериного, к чему можно привыкнуть в лесу. Вой тянулся по земле, проходил через камни, цеплял кости изнутри. Бурый в навесе забил копытом. На стене кто-то выругался. Сигнальные пластины зазвенели сразу все, хотя ветра на мгновение не стало.

Нэйт побледнел.

Из барака выбежала Ильма. Босая, в одной серой рубахе, с распущенными косами. За ней показался Руми, прижимающий к груди перевязанного Клыка. Девочка смотрела на внешнюю стену так, словно видела сквозь неё то, чего не видели взрослые.

Вой повторился ближе.

Нэйт схватил меня за рукав — уже не так, как в зале, не с просьбой, а с предупреждением.

— Сегодня кого-то заберут, — сказал он, и голос у него стал совсем взрослым. — Так всегда бывает в новолуние.

Глава 4. Ночь у серой стены

Нэйт держал меня за рукав так крепко, что ткань снова натянулась по шву, зашитому Дареной.

На этот раз в его пальцах не было просьбы. Только предупреждение и та особая детская ярость, которая появляется у ребёнка, когда он уже много раз говорил взрослым правду, а ему отвечали приказами.

За стеной снова протянулся вой.

Он шёл не сверху и не из леса, как обычный звериный голос. Казалось, сама земля за сигнальной линией выдыхала что-то длинное, низкое, голодное. Костяные пластины на кольях звенели всё сильнее, цепочки дёргались, хотя ветер стих. В бараке проснулись остальные дети. Кто-то заплакал, но тут же зажал себе рот ладонью. На заставе даже страху, похоже, не позволяли звучать в полный голос.

— Внутрь! — крикнул Варр со стены. — Всех младших в барак! Старшие — к внутренней линии!

Наставники бросились по двору, но порядок, который днём казался суровым и привычным, ночью начал трещать. Дети выбегали из барака кто в куртке, кто босиком, хватали верёвки, ведра, связки железных колец. Они двигались не как ученики на тренировке, а как те, кто слишком хорошо знает: если ошибёшься, взрослые потом назовут это твоей виной.

Ильма стояла у крыльца барака, бледная, с распущенными косами. Глаза её были широко открыты и смотрели не на нас, а куда-то за стену. Руми вцепился в её рубаху одной рукой, другой прижимая к груди перевязанного ремешком деревянного Клыка. Он пытался быть храбрым. Видно было, как старается: губы сжаты, подбородок поднят, но пальцы на игрушке дрожали.

— Нэйт, что значит “заберут”? — спросила я.

Он отпустил мой рукав и дёрнул головой в сторону внешней стены.

— Тени зовут тех, кто слышит. Младшие идут на голос. Думают, там кто-то плачет. Или зовёт по имени. Если успеешь поймать — останутся. Если нет…

Он не договорил.

Варр спустился с настила, лицо у него стало каменным от напряжения.

— Нэйт! К внутренней линии. Ильму и Руми в барак.

— Они не останутся там, — сказал Нэйт. — Вы же знаете.

— Выполняй.

— Ильма слышит раньше всех!

Варр на миг задержал взгляд на девочке. Та не двигалась. Лишь грудь под тонкой рубахой поднималась часто-часто, а пальцы свободной руки то сжимались, то раскрывались, словно она ловила невидимую нить.

— Ливия Сорн, — бросил Варр, даже не повернувшись ко мне полностью, — уходите в кладовую и не мешайте.

— Я могу помочь увести младших.

— Вы не знаете ни двора, ни сигнальных ходов.

— Зато дети меня пока не боятся так, как вас.

Он всё же посмотрел на меня. На мгновение в его глазах вспыхнуло раздражение, но вой за стеной оборвал наш спор. На этот раз звук был ближе. Сразу после него что-то ударило по внешним кольям. Не телом — скорее волной тяжёлого воздуха. Зазвенели цепи, один из костяных рядов сорвался и рассыпался по камням.

— На стену! — рявкнул рыжебородый наставник.

Взрослые воины побежали к лестницам. Их было мало. Днём я не заметила этого так ясно: несколько наставников, двое у ворот,