всех отношениях очень достойной, и сам человек хороший. Так почему не попросить его об услуге?

— Что я должен буду делать?

— Я же сказал, возглавите местную компанию, оформите на нее землю, сделаете еще кое-какую бумажную работу.

— А потом?

— Что потом?

— Что я буду делать потом?

— Ничего. Получать хорошую зарплату и наслаждаться жизнью. Ведь деньги вам не помешают, верно, Рэй? Давайте честно, бизнес ваш не то чтобы очень процветает. А этот проект позволит решить все ваши проблемы разом.

— Вы наводили об мне справки?

— Это не должно вас обижать. Речь идет об очень серьезном деле.

Все это звучало заманчиво и в то же время очень подозрительно. Каждая часть этой истории по отдельности выглядела правдоподобно: глобальное потепление, карбоновый след, борьба с углеводородами, электрокары, литий. Да и желание неведомых русских инвесторов действовать скрытно не выглядело чем-то невероятным. А все вместе производило впечатление мошеннической схемы наподобие нигерийских писем счастья.

— Мне надо подумать, — выдавил я наконец из себя.

— Подумайте, — с готовностью ответил Вайс, — только не слишком долго! Я пробуду на острове до пятницы.

— Разве «Ван Дейк» не уходит завтра?

— Ах, дорогой друг, знаете, в чем преимущество — нет-нет, даже не богатства, а простого материального достатка? В свободе. Вы не связаны расписанием самолетов, поездов, кораблей и можете ехать куда хотите и когда хотите! Мне так понравился ваш замечательный остров, что я решил задержаться здесь на несколько дней, съезжу на пляж, поднимусь на вулкан. Я остановился в гостинице «Коммодор», там вы меня и найдете. Если не придете, я буду рассматривать это как отказ. Договорились?

Я кивнул.

Рэй вспоминает о родителях

В тот день я вернулся домой довольно поздно. В голове у меня все смешалось: фантастическая история родителей, странное предложение Вайса, дела в магазине. Нужно было все спокойно обдумать. Я взял из холодильника бутылку спрайта и уселся на веранде. На улице быстро темнело, в соседних домиках зажглись огни. По улице проехал грузовичок с фирменными наклейками «Кока-Кола» на бортах. Процокали мимо две молодые симпатичные мулатки в легких цветастых платьях — наверное, направлялись в какой-нибудь бар или дансинг. В душном воздухе были разлиты запахи диковинных местных цветов, названия которых за время жизни на острове я так и не узнал, да и не хотел узнавать, потому что назвать предмет или явление означает лишить его части очарования. Я медленно пил спрайт и думал.

Раньше мне казалось, что я хорошо помню своих родителей, но с годами я стал сознавать, что это не так. Мои воспоминания были обрывочными и во многом недостоверными. Всякий раз, когда я пытался представить отца, память подсовывала одну и ту же картину. Папа сидит на табурете посреди кухни, сложив руки на коленях. Большие серые глаза чуть навыкате смотрят на меня как будто вопросительно. Редкие седоватые волосы растрепаны. Тонкая шея торчит из расстегнутого ворота рубашки. В этой картине все неправильно. Во-первых, папа никогда не сидел. Он всегда двигался: быстро шел, почти бежал, по улице, быстро перемещался по квартире, из ванной — в спальню, из спальни — в гостиную, из гостиной — в кухню, напевая при этом Love Me Tender или еще что-нибудь из репертуара Элвиса или Синатры. Во-вторых, он никогда не бездействовал. Он всегда был чем-то занят и обычно делал два или даже три дела одновременно: говорил по телефону и варил себе кофе, что-то писал в блокноте и ел сэндвич. В-третьих, он всегда носил костюм и галстук и, кажется, только перед сном менял их на пижаму. И наконец, в-четвертых, он никогда не смотрел на меня так долго и неотрывно. Иногда мне казалось, что он вообще не смотрит на меня. Его взгляд все время ускользал. Начав разговор и сказав несколько фраз, он вдруг вставал и уходил зачем-то в соседнюю комнату и продолжал говорить оттуда. Иногда у меня возникало странное ощущение, что я смотрю фильм с отцом в главной роли, но сам участвовать в картине не могу — между нами словно был невидимый экран. Я ничего не знал о том, что отец делает, когда не бывает дома. А такое случалось часто — папа либо работал в офисе, либо уезжал в командировку. Куда? Зачем? То мне было неведомо. Я с трудом мог припомнить, чтобы мы с отцом проводили время вдвоем. Если у папы выпадало свободное время, обычно в выходные, мы все втроем, вместе с мамой, отправлялись на пляж, если дело было летом, или в кино, если на дворе стояла зима. Лишь однажды, когда я был совсем маленьким, отец повел меня в зал игровых автоматов. Мне запомнилось, как он ловко попадал световым лучом во вражеские подводные лодки и даже выиграл для меня приз — плюшевого кота. И при всем при этом, несмотря на некоторую отчужденность, я не мог сказать, что у меня были с отцом плохие отношения. Он всегда был спокоен и доброжелателен, реже — весел, и тогда от него можно было даже услышать какую-нибудь шутку или анекдот. Он никогда не кричал, никогда — боже упаси! — не бил меня, не третировал, не унижал, не высмеивал. Он просто был. И своим присутствием внушал мне чувство безопасности. Да, это, пожалуй, главное, что я получал от него, — чувство уверенности и безопасности. И вдруг этот человек на кухне — с беззащитной шеей, торчащей из ворота рубашки, и взглядом, полным тревоги и неуверенности. Он был похож на сломанные часы. Я потом пытался вспомнить, какой это был год, и не мог. Но отчего-то мне казалось, что таким странным, таким непохожим на себя я видел отца незадолго до его кончины.

По улице проехала компания молодых людей на мотоциклах, до меня донеслись смех и обрывки музыки. Спрайт кончился, и я пошел на кухню, чтобы взять еще, но по дороге решил выпить чего-нибудь покрепче. Достал из шкафа початую бутылку виски, бросил в стакан кубик льда и налил виски на два пальца. Потом вернулся на веранду и снова уселся в кресло. Уже совсем стемнело, но зажигать свет мне не хотелось. Цикады стрекотали в темноте, на небе высыпали звезды.

По официальной версии, представленной мне… кем? Матерью? Рут? Чиновниками службы опеки? Не помню. Мой отец скончался от неизлечимой болезни. Я принял это на веру — полностью и без вопросов. Я даже не спросил, чем он болел. Раком? Ишемической болезнью сердца? Или обструктивной болезнью легких? Заставить себя расспросить поподробнее я не мог. Может быть,