— Что это?

— Письмо.

— От кого?

— От вашей матери.

У меня вдруг закружилась голова.

— От моей матери?

— Да.

— Она жива?

— Странный вопрос, — усмехнулся Вайс. — Ну если она написала письмо…

— Я же не знаю, когда это случилось, — проворчал я. — Может быть, письмо написано много лет назад.

— Разумное предположение, — кивнул Вайс. — Но, уверяю вас, это произошло примерно три недели назад.

Я попытался подсчитать, сколько лет сейчас моей матери. Выходило, что около семидесяти. Не такая уж древняя старушка. Я взял конверт. Ни адреса, ни марки, ни штемпеля на нем не было. Была только короткая надпись знакомым почерком: «Дорогому Рэю». Дорогому! Я почувствовал, как во мне закипает злость. Тридцать лет! Тридцать лет ни слуху ни духу! Ни строчки, ни телефонного звонка! Вот так взять и исчезнуть из моей жизни, не попрощавшись и ничего не объяснив! Да я был уверен, что моя мать давно в могиле! И вот на тебе: «Дорогому Рею»! Да иди ты к черту! Вот возьму и порву сейчас это письмо!

— Где она живет? — вместо этого спросил я. Пришлось сделать некоторое усилие, чтобы голос не дрожал.

— Скажем так, в Европе, — произнес Вайс, смешно закатив глаза.

— А поточнее?

Вайс посмотрел на меня как на капризного ребенка, требующего у родителя игрушку.

— Послушайте, Рэй, я вас прекрасно понимаю, — примирительно заговорил он. — К вам неожиданно является незнакомый человек, сваливается как снег на голову, так сказать. Привозит известие от человека, которого вы не видели много лет. Конечно, вы удивлены, обескуражены, возможно, даже рассержены. Думаю, что чувствовал бы на вашем месте то же самое. Но давайте вы сначала прочтете письмо, а потом мы поговорим. Идет?

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться.

— Ну хорошо, — пробурчал я. — Я закрою магазин, чтобы нам не мешали.

Я направился в двери и поменял табличку «открыто» на табличку «закрыто». Потом снова уселся в кресло и раскрыл конверт. Там лежало письмо, написанное по-английски, и старая, сильно выцветшая фотокарточка, сделанная «Полароидом». На снимке я, пятнадцатилетний подросток, стоял рядом с незнакомой азиатской женщиной на фоне водопада в парке Блэк-Крик в Западной Виргинии. Хотя прошло много лет, я хорошо помнил обстоятельства, при которых была сделана эта фотография. Я тогда жил в Биллингтоне, куда органы опеки отправили меня после смерти отца и исчезновения матери. Заботу обо мне взяла на себя женщина по имени Рут Хорн, приходившаяся какой-то дальней родственницей папе. Рут была довольно эксцентричной особой: она не ела мясо и поклонялась солнцу. Иногда поздно вечером я заставал ее в гостиной: надев яркий африканский балахон, она расхаживала по комнате со стаканом скотча в одной руке и сборником Йейтса в другой. Рут бормотала стихи себе под нос, но иногда вдруг возвышала голос, от чего я вздрагивал. Порой она могла огорошить меня каким-то странным вопросом, например, обрезан ли я? Или был ли, по моему мнению, Христос мессией? Но если не брать во внимание эти странности, надо признать, что в общем мне с тетей Рут повезло.

В тот день, а было это, кажется, в мае, я болтался в парке Блэк-Крик, когда ко мне подошла пара — мужчина и женщина средних лет, то ли китайцы, то ли корейцы. По виду — обычные туристы. Они спросили у меня, как пройти к водопаду. Я считал, что с этой несложной задачей можно было бы справиться и без посторонней помощи, потому что весь парк был утыкан указателями с надписью «Водопад». Но мне не хотелось быть невежливым, и я отвел иностранных гостей туда, куда они просили. Мужчина долго кланялся и благодарил, а потом вдруг предложил мне сфотографироваться вместе с его спутницей на фоне воды. Причин отказываться у меня не было, и так появилась фотография, которую я не рассчитывал когда-либо увидеть, но теперь держал в руках. Отложив снимок, я начал читать.

Дорогой Рэй!

Я представляю, как ты будешь удивлен, получив это письмо. Предвижу, что у тебя возникнет много вопросов. Поверь, я была бы рада написать обо всем, что случилось со мной с того самого дня, когда мне пришлось уехать из Нью-Йорка. Но, во-первых, на это уйдет слишком много времени, а во-вторых, до сих пор не все из того, что я могла и хотела бы тебе рассказать, можно доверить бумаге.

Прежде всего я хочу извиниться перед тобой. Извиниться не за то, что уехала, и не за то, что не писала, — на это были, поверь, серьезные причины. Нет, я хочу попросить у тебя прощения за то, что мы с твоим отцом вынуждены были многое скрывать от тебя. И эта необходимость постоянных умолчаний, без сомнения, отбрасывала тень на нашу жизнь и на наши отношения, лишая их искренности и беззаботности, которыми могут наслаждаться обычные семьи…

Я был поражен. Если бы не почерк, я бы не поверил, что это написала моя мать. Я не подозревал, что она способна была изъясняться таким образом. Со мной она никогда так не говорила. Она вообще со мной мало говорила. И если уж открывала рот, то только для того, чтобы сообщить что-то полезное. Напомнить о репетиции в школьном драмкружке. Объяснить, как правильно класть вилку и нож, когда заканчиваешь есть. И все в этом роде. Она никогда не говорила со мной о чувствах и вообще, казалось, не испытывала никаких эмоций — не радовалась и не грустила. Когда я пересказывал ей смешные истории, услышанные в школе или на улице, она только вежливо улыбалась в ответ. Мать никогда не говорила со мной об отвлеченных предметах — любви, жизни, смерти, Боге. Я никогда не видел ее читающей книгу, и у меня сложилось впечатление, что она вообще была не очень образованной женщиной. Но что самое интересное — мама никогда не делилась со мной планами. Она не говорила: «Вот ты вырастешь, Рэй, и мы сделаем то-то и то-то…» Или: «Когда мы с отцом выйдем на пенсию, обязательно поедем…» Будущего для нее как будто не существовало. В детстве я над этим не задумывался, но потом, в зрелом возрасте, многое в отношениях с матерью стало казаться мне очень странным. Я снова взялся за письмо.

…Я подчеркиваю, Рэй, обычные семьи, но мы были семьей не совсем обычной. Твой отец с самого юного возраста придерживался левых убеждений. Его дед был одним из основателей Коммунистической партии США. Думаю, если бы Сол родился сто лет назад, то обязательно отправился бы в