показать, что в архаических культурах перечисленные феномены воспринимались именно так. И в той мере, в какой избавимся мы от предрассудков образования и отложим в сторону и ярлыки «пантеизма», «фетишизма» или «инфантильной незрелости», коими квалифицировались порой эти феномены, мы сумеем яснее понять прежний или нынешний смысл сакрального в архаических культурах, а также его различные формы и стадии исторического развития.

Нам нужно научиться принимать любые иерофании, в какой бы сфере физиологической, экономической, духовной или социальной жизни мы их ни обнаруживали. Ибо едва ли вообще найдется что-либо — предмет, поступок, физиологическая функция, существо или игра — не превращавшееся где-нибудь и на каком-нибудь этапе истории в иерофанию. Почему данное нечто в определенный момент превратилось в иерофанию, а затем перестало быть таковой, — это уже совершенно иной вопрос. Несомненно, однако, что практически все, чем пользовался когда-либо человек; все, что он чувствовал, воспринимал и любил; все, с чем он так или иначе сталкивался, действительно могло превращаться в иерофанию. Известно, к примеру, что танцы, жесты, детские игры, игрушки и т. п. имеют, как правило, религиозное происхождение: в свое время это были культовые предметы и акты. Точно так же мы знаем, что музыкальные инструменты, архитектура, перевозочные средства (животные, колесницы, лодки и т. д.) первоначально относились к сфере сакральной деятельности. Можно полагать, что нет такого животного или растения, сколько-нибудь важного для человека, которое не было бы причастно сакральному на известном этапе истории. Кроме того, известно, что все ремесла, искусства, профессии, технические навыки и приемы имели сакральные истоки или же приобрели культовый смысл с течением времени. Список этот можно пополнить самыми обычными повседневными действиями (утренний подъем, ходьба, бег), различными занятиями (охота, рыбная ловля, земледелие), всевозможными физиологическими актами (прием пищи, половая жизнь и т. д.) и, вероятно, важнейшими словами языка. Не следует, конечно, думать, будто весь род человеческий прошел через все эти стадии и что каждая отдельная его группа познакомилась поочередно со всеми этими иерофаниями. Подобная эволюционная гипотеза, допустимая, может быть, несколько десятилетий тому назад, сегодня совершенно неприемлема. Однако в конкретный момент истории и в определенном месте каждая группа человеческих созданий «пресуществляла» в иерофании известное число предметов, животных, растений, действий и т. п., и весьма вероятно, что в конечном счете ничто не избежало этого процесса, осуществлявшегося в течение многих десятков тысячелетий.

5. Диалектика иерофаний. — В начале настоящей главы мы упомянули о том, что во всех существовавших до сих пор дефинициях религиозного феномена сакральное противопоставляется профанному. Но разве только что сказанное нами — а именно, что в соответствующий исторический момент в иерофанию могло превращаться все, что угодно, — не противоречит такому определению религии? Если все, что угодно, может нести в себе сакральное содержание, то в какой же степени остается в силе дихотомия сакральное — профанное? Но это мнимое противоречие, ибо, хотя и верно, что иерофанией может становиться все, что угодно, и что не найдется, пожалуй, такого предмета, существа, растения и т. д., которые в определенный момент истории и в определенной точке пространства не обретали бы сакральную ценность, тем не менее остается верным и другое: мы не знаем такой религии или человеческой группы, которые на протяжении своей истории сумели бы совместить все эти иерофании. Иначе говоря, в рамках любой религии наряду с предметами и существами сакральными всегда наличествовали предметы и существа профанные. (Чего нельзя сказать относительно физиологических актов, ремесел, технических приемов, жестов и т. п.; впрочем, к данному различию мы еще вернемся.) Более того: хотя определенный класс предметов в целом может получить достоинство иерофании, тем не менее в пределах этого «привилегированного» класса всегда остаются предметы, подобного значения лишенные.

К примеру, там, где мы имеем дело с так называемым «культом камней», далеко не все камни считаются священными. Всякий раз мы обнаруживаем вполне определенные камни, которым поклоняются в силу их формы, величины или связанного с ними особого ритуального смысла. И мы убеждаемся, что речь здесь, собственно, идет не о культе камней как таковых и что эти священные камни суть предмет поклонения лишь постольку, поскольку они уже не являются обыкновенными камнями, но представляют собой иерофании, иначе говоря, нечто отличное от их нормального статуса предметов. Диалектика иерофании предполагает более или менее очевидный отбор, выделение и различение. Предмет становится священным в той мере, в какой он заключает в себе или обнаруживает нечто иное, не то, что есть он сам. В данный момент для нас не имеет особого значения, обязан ли предмет этим «иным» своей необычной форме, полезному действию или просто своей «силе»; обусловлено ли это «иное» причастностью предмета к какому-то символическому механизму, приобретается ли оно через обряд освящения или через включение предмета, сознательное или непроизвольное, в сферу «повышенной сакральности» (священная территория, священное время, какой-то «особый случай» — молния, преступление, святотатство и т. д.). Мы хотим подчеркнуть, что иерофания предполагает выбор, четкое отделение иерофанического объекта от всех остальных предметов, его окружающих. Подобный остаток существует всегда, пусть даже иерофанией становится некая громадная область, например, Небо, привычный пейзаж в его целостности или «родина». Отделение иерофанического предмета происходит, по крайней мере, по отношению к нему самому, ибо в иерофанию превращается он лишь в тот момент, когда перестает быть обыкновенным мирским предметом или же входит в новое, сакральное измерение.

Подобная диалектика вполне очевидна в области элементарных иерофаний, связанных с поразительными и необычайными явлениями; иерофаний, так часто описывавшихся в этнографической литературе. Все необыкновенное, странное, новое, совершенное или уродливое становится вместилищем магико-религиозных сил и, в зависимости от обстоятельств, превращается в предмет поклонения или страха. Причина подобного феномена — то двойственное чувство, которое всякий раз пробуждает в человеке священное. «Если какой-нибудь собаке, — пишет А.С. Kruyt, — неизменно сопутствует удача на охоте, то она, эта собака, представляет собой меаса (вестник несчастья, знак беды). Чрезмерный успех на охоте внушает тревогу племени тораджа, ибо та магическая сила, благодаря которой собака всякий раз настигает дичь, непременно окажется роковой для ее хозяина: он скоро умрет, ему не хватит риса до следующего урожая или, что вероятнее, эпизоотия поразит его буйволов и свиней. Верования эти распространены по всему центральному Целебесу» (пер. и цит. у Lévy-Bruhl, Le surnaturel et la nature dans la mentalité primitive, p. 13–14). Совершенство, в какой бы сфере оно ни проявлялось, пугает нас, и именно в этом сакральном или магическом значении совершенства следует искать причину того страха, который даже самые цивилизованные общества испытывают перед гением или святым.