Девушка толкнула калитку, кречет бесшумно слетел с колышка и скользнул к тёмному входу в сени, его силуэт растворился в проёме. Крада последовала за ним, накрепко сдвинув запор.

Глава 3

Больше брюха не съешь

Утром Крада, вонзив ложку в рассыпчатую кашу, приправленную золотой лужицей потёкшего масла, произнесла, не глядя на Людву:

— Я вчера на улице нашла замершего пса. Местные сказали, его звали Зыр.

— Ох ты ж, — всплеснула руками Людва. — Это Калиничей собака. Тася убивается, наверное. Так она его любила, как…

Женщина бросила быстрый взгляд на Волега, сидевшего на дубовом шестке у печи. Он был неподвижен спокойной силой сытой и согревшейся птицы. Наверняка переваривал съеденную на заре добычу — какую-то полёвку, — и его золотистый глаз, прикрытый мигательной перепонкой, был обращён в мир, который для него оставался простым и понятным.

— Ну как ты вот его… Наверное… — смяла окончание фразы Людва. — В общем, над ее привязанностью к собаке даже подшучивали.

— Там парни были с ней, — сказала Крада, — Лесь и Дрон. Они всегда такие… колючие?

Людва вздохнула, помешивая что-то в котелке.

— Лесь с той поры, как брата потерял. Стычка года три назад случилась, вот он под замес и попал. На границе. Теперь Лесю в каждой тени враг мерещится. А Дрон — он за Лесем, как привязанный. Боится, что и с ним то же случится, вот и злость свою на всех подряд вымещает.

— А девка? Тася ее зовут, так?

— Сирота. Родителей схоронила, жила с одной собакой. Теперь и собаки нет. — Людва покачала головой.

Деревянная ложка тихо постукивала о край — звук был обыденный, домашний, словно ничего особенного в мире не происходило.

— Люди у нас терпеливые, — сказала она наконец. — Пока беда где-то рядом ходит, но в избу не заглянула, терпят. А как коснётся… Тут уж каждый по-своему бесится.

Крада жевала, чувствуя, как тепло медленно растекается внутри. Каша была простой, но сытной, и от этого казалась особенно вкусной.

— Они думают, что я несчастье привела, — сказала она ровно, без обиды, просто констатируя. — Говорят, не мог пес в трех шагах от своего двора среди белого дня так насквозь резко выморозиться. Честно сказать, и в самом деле, шерсть у него… Льдинка к льдинке, и холодом прямо в локоть отдает, если притронешься. ОТТУДА, вроде как. Не мудрено, что они на меня думают.

Людва фыркнула, но без особой радости.

— Думают. А что им ещё думать? Чужая пришла — и сразу беда. У нас так заведено: если непонятно, на кого кивать, кивают на того, кто не свой.

Она мельком снова посмотрела на Волега, потом на кречета.

— А с птицей такой… — добавила тише. — Тут уж и вовсе языки распускаются.

Волег, словно услышав своё имя без звука, чуть шевельнул пером, но глаз не открыл.

— Пусть распускаются, — сказала Крада. — Мне от их языков ни холодно ни жарко. Вопрос в другом.

Она отставила миску.

— Зыр не просто замёрз. Это видно. И если такое уже бывало… — она подняла взгляд на Людву, — то дальше будет хуже.

Людва села напротив, тяжело, как садятся люди, которые давно знают ответ, но не хотят его говорить.

— Бабки у нас про такое шепчутся, — сказала она. — Летом всё страшной сказкой показалось. А как вот так… — она махнула рукой. — Тогда и вспоминают.

— А вспоминают что?

Людва осеклась, потом покачала головой.

— Что лучше лишний раз не высовываться. Если перемолчать, может, пронесёт.

Крада криво усмехнулась.

— Обычно не проносит. Это уж заведено — если что плохое пригрезится, так непременно случится. И Морок подальше от тепла и жизни уводит, у него закон крепкий: берет то, что с пути сбилось. Значит, в деревню пришел не Морок. Другое. То есть в тепле не пересидишь.

Людва посмотрела на неё внимательно, будто впервые по-настоящему.

— Вот потому ты мне и не нравишься, — сказала она без злобы. — Сразу видно: ты не из тех, кто пересиживает. Не лезь, а? По-хорошему прошу. Дело темное, но не длинное. Морок уйдет, всю эту погань за собой уведет.

Хлопнула дверь в сенях, откуда-то примчался Варька. Людва поднялась, поставила еще одну миску.

— Варь, кашу будешь? — крикнула в сени, а потом обернулась опять к Краде. — И ты доедай. День длинный будет. А в Бухтелках, когда день длинный, ночь потом бывает… — она не договорила, только плечами пожала.

Волег наконец приоткрыл глаз и посмотрел на Краду. Не укоризненно, не насмешливо — просто внимательно.

Крада встретила этот взгляд и тихо выдохнула.

— Вот и я о том же, — сказала она уже скорее ему, чем хозяйке.

— Кашу буду! — заявил Варька, появляясь в дверях.

— А Лесь с Дроном шумят, — быстро шепнула Краде Людва, пока мальчишка не вмешался в разговор. — Им сейчас шум нужен. Когда шумят — не так страшно думать.

— О чем думать? — Варька все-таки вмешался, протискиваясь между лавкой и столом. — О том, что Зыра заморозило?

— Не болтай, — Людва замахнулась на него полотенцем. Не со злостью, а так, для острастки. — Знаешь же, не стоит в дом беду кликать.

— А сами-то… — резонно заметил Варька. — Чего ты со мной, как с маленьким? Поросятам — задай, курам — задай, корове наскирдуй… Ежели к Велимире горшки таскать, так я, и отраву ее горькую пить — тоже я, а по-человечьи поговорить, так «Варька, не болтай». Будто у меня ушей и глаз нет.

Людва вздохнула.

— Вот же… Взрослый нашелся.

— Утром петухи сбились, — доложил Варька. — По всем Бухтелкам время подморозило. А сам я следы видел.

— Какие следы? — заинтересовалась Крада.

— Босые. Маленькие такие, будто совсем малыш около нашего дома бегал. Прямо малюсенькие, в снегу.

Крада вскочила:

— Да что ж ты кашу лопаешь, да всякую сплетню размазываешь, а главное не сказал. Пойду посмотрю. Это кикимора может быть. Хотя… Какая кикимора в такую стужу?

— Эй, — Варька пристукнул ложкой о столешницу для важности. Крада вдруг подумала, что, наверное, так кто-то из старших мужиков в его семье делал. — Они пропали уже. Пока я на них