От этой мысли стало не по себе.

— И что, — выдохнул он, пытаясь вернуть бойкость, — с высоты всё так уж ничтожно? И река-то — ниточка, и люди — жуки?

Крада посмотрела на него прямо, и в её взгляде появилась какая-то сложная смесь — жалость, усталость и та же непробиваемая твёрдость.

— Да, — сказала она просто. — Но до тех пор, пока ты летаешь. А как только спустишься вниз, Варька, всё меняется. Нитка становится рекой, широкой и страшной. А жук… — она чуть склонила голову, будто рассматривая его, — жук может укусить.

— Брешешь ты все, — Варька словно очнулся от наведённой ею тоски, от этого давящего ощущения ничтожности. — Змей… Кто ж поверит?

— Да и не верь, — пожала она плечами. — Мне-то что с того?

— А где ж твой этот змей сейчас? Тоже тебя бросил? — в голосе мальчишки пробилась злость.

— У него с Мороком договор, — серьёзно объяснила девица. — Не летает Смраг-змей, когда ночь длиннее дня. Он… слишком жаркий. Если схлестнутся его жар с мороковым холодом, полмира в Хаосе пропадёт. А может и вообще… всё в живе исчезнет.

— Что ж он тебя по осени куда надо не доставил, коли такой могучий? — съехидничал Варька, но уже без прежнего запала.

— Не успел, — сказала Крада, как отрезала, и в этом «не успел» была обида, которую он уловил, хоть голос её и оставался ровным.

— И не вернется? — Варька шмыгнул носом, уже больше не дразня, а спрашивая по-человечески.

— Вернется, — уверенно, без тени сомнения, кивнула Крада. И что-то в глазах её мелькнуло… Какое-то озорное, как у рябой Ульки, когда она знала какую-нибудь диковинную сплетню и томилась, желая её рассказать. Мальчишка вдруг понял, что ненамного эта Крада его и старше, недавно только из детства вышла. С кречетом она казалась гораздо… Важнее что ли, недоступнее. А без него, вот так, стоящая на льду в простом тулупе — девчонка как девчонка.

— Вернется, — повторила она, и голос её смягчился. — Так, зараза, пристал, что гнала сколько, все равно возвращается. Как банный лист к жо…

Она посмотрела в загоревшиеся любопытством глаза Варьки и осеклась, слегка покраснев от мороза или от смущения.

— К чему? — переспросил он.

— К тому самому, — выпалила Крада, махнула рукой и отвернулась к полынье, но Варька успел заметить смущённую ухмылку.

Он потоптался, потом пнул комок снега:

— Вернётся… — передразнил. — Все у тебя возвращаются, одна ты тут застряла.

Сделал пару шагов прочь, нарочно громко хрустя снегом. Остановился, не оборачиваясь:

— А если он опять прилетит, — бросил через плечо, — не забудь мне крикнуть. Посмотрю, как ты на нём улетишь.

Глава 2

Зимою день темен, да ночь светла

Крада посмотрела вслед убегающему Варьке и вздохнула: «Вот же паршивец!». Угораздило ее застрять в этих Бухтелках, да еще в избе с гонористым пацаном. Всё потому что трёхликий змей Смраг… В общем, он вдруг заартачился на полпути: «Летим сразу к Нетече». А у Крады другие планы. Возможно, с любвеобильным мусикеем Лынем бы она договорилась добраться до ведьмы Риты, но выдвинулась ипостась жесткого Ярыня, тот уперся и ни в какую. Его дела, мол, важнее. В общем… Поругались они. Вернее, разругались в пух и прах. Ссадил Смраг Краду тут же, где приземлился, взмыл в небо — только его и видели. Кажется, напоследок еще и «шальной» обозвал, хотя и знал прекрасно, что не любит Крада, когда ее так называют.

Темнело рано, и в сумерках деревню укутала странная ватная тишина. Вечер застаивался между избушками густой и тяжёлый, как дёготь. Крада прошла мимо спящих, тёмных хлевов, мимо колодца с ощетинившимся инеем журавлём. Под ногами хрустела не снежная корка, а что-то иное — мерзлая земля, выдохшаяся и пустая. Ни собачьего лая, ни голосов, только скрип собственных шагов по жесткому насту.

Ей бы идти быстрее, к печке Людвы, но ноги будто увязали в этой тишине, ставшей густой, как кисель. Что-то не так с самой пустотой вокруг — она как бы… выжидала. Такое чувство, как перед встречей с нечистью: когда за тобой незримо следят.

Пим, ступивший в очередную колею, соскользнул, ударившись о неожиданно твёрдое. Она едва удержала равновесие, машинально глянув вниз — понять, обо что споткнулась.

Обычная дворняга, пёстрая, с жёсткой шерстью, лежала на боку, неестественно вытянув лапы, будто упала на бегу. Голова была запрокинута, и мутные, открытые глаза смотрели в серое небо, уже не видя его.

— Бедолага, — вздохнула Крада, но что-то дёрнуло вглядеться внимательней. Что-то… неправильное, заставившее девушку присесть над несчастной псиной.

Шерсть была не просто покрыта инеем. Она казалась… хрустальной. Каждая волосинка, каждая ресница на прищуренном глазу будто накрылась чехлом из прозрачного, идеального льда. Лёд не покрывал собаку наростом — он повторял её форму с микроскопической точностью, превращая тело в изваяние, в ледяную скульптуру. Из открытой пасти, тоже заполненной льдом, торчал синеватый язык, гладкий и блестящий, как полированная плитка.

Странно замёрзшая собака лежала прямо возле деревенских изб, да и холод стоял ещё не лютый, так, легкая изморозь висела в воздухе, оседая на деревянных ставнях и плетнях. Девушка зачем-то сняла рукавицу и ткнула в псину кончиком пальца: холод был сухим, но жгучий, тут же отдало в локоть.

Крада так пристально пыталась понять произошедшее, что пропустила момент, когда тишину нарушило глухое шарканье по глубокому снегу за спиной. Она вздрогнула только от резкой тени, упавшей на собаку, залив синеву её языка грязновато-жёлтым светом. Свет бил не сверху, а почти с земли — кто-то держал факелы низко, освещая себе путь.

Крада резко обернулась, прищурившись от внезапного огня. Над ней, вернее, уже вокруг неё, стояли трое. Двое парней и девка. Они подошли почти вплотную, пока она не видела их в темноте, и теперь факелы в их руках коптили, пламя било вверх неровными языками, выхватывая из-под капюшонов и платков только глаза — и те смотрели поверх её головы, на собаку.

— Зыр, — просто сказал один из парней, тот, что пошире в плечах. Голос был глухой, пустой, как звук в ледяной пещере.

Крада медленно поднялась с корточек, отступая от трупа. Её ноги стали ватными.

— Он… ваш?

— Был, — ответила девка. Её голос, тихий и ровный, резал