соврал он, подхватил горшок, впрыгнул в пимы и быстро выскользнул на улицу, на ходу всовывая руки в тулуп.

Холод обнял его сразу и без обиняков, впился иголками в щёки. Деревня под солнцем, редким и блеклым, как старое серебро, лежала притихшая, укутанная в сугробы. Дым из труб стоял столбами, не шелохнувшись. Снег скрипел под валенками с таким чистым, одиноким звуком, что стало не по себе.

Не успел Варька отойти от своего крыльца и десяти шагов, как из-за угла, будто по сигналу, высыпала ватага. Их было человек шесть. Впереди, разумеется, Ярем — рослый, с широким веснушчатым лицом, вечный заводила. Рядом вертелась рябая Улька, дочка кузнеца, с хитрющими глазёнками-щелочками. Остальные — Пашка, Сенька, братья Митричи — все смотрели на Варьку с тем особенным, жадным любопытством, какое бывает только у деревенских ребят, когда в их замкнутом мирке появляется щель, в которую заглядывает что-то нездешнее.

— Ага, Тень подо льдом! — крикнул Ярем, широко ухмыляясь. — Живой! А мы уж думали, ты там, под коркой, и остался!

— Сам ты под льдом, — огрызнулся Варька, пытаясь пройти, но его окружили плотным кольцом. Прозвище, которое он сам себе вчера выдумал, теперь жгло клеймом.

— Ну что, как твои постояльцы? — выпалила Улька, приплясывая от холода.

— А правда, что кречет? — хором выдавил Пашка, забыв про насмешки. Все шестеро замерли, выпучив глаза.

Варька медленно, для важности, переложил горшок из руки в руку.

— Кречет, — кивнул он, будто подтверждая очевидное. — Как пить дать. На руке у неё сидел. Весь — серебро да сталь. А клюв… — Варька щёлкнул пальцами, — как клещи кузнечные. Одним махом палец откусит.

Это было почти правдой, и оттого звучало жутко и убедительно.

— И она его не боится? — прошептал Сенька.

— Боится, — с важным видом сообщил Варька, делая паузу. — Только не она его, а он её.

Это было уже чистой воды сочинительство, но оно легло на благодатную почву. Ребята переглянулись.

— Как это?

— А так, — Варька оглядел их свысока. — У неё рукавица. Не простая. Такая… с шишками.

— С какими ещё шишками? — не понял Ярем.

— А с такими! — Варька показал на суставах своей рукавицы, хотя ничего подобного он не видел. Но ему важно было добавить волшебной детали. — Будто камушки вшиты. Тёмные. И когда она руку птице подставляет, он на эти шишки смотрит. И не шелохнётся. Будто… Будто кольцо на соколе.

Он где-то слышал, что соколов держат на привязи. Звучало внушительно.

— И… И говорила она что? — спросила Улька, уже без издёвки.

— Говорила, — многозначительно бросил он. — Сказала: «Волег, я тут одна управлюсь. А ты лети. Ты же скучаешь».

— Какой Волег? — опять переспросил Ярем.

— Кречета так звать, — снисходительно пояснил Варька. — У него имя человеческое. Потому он и не простая птица.

— И он что? — ахнул Пашка.

— А он… — Варька сделал театральную паузу, — он ей ответил. Не словами. А так… когтем по дереву: тук-тук-тук. Сначала часто, сердито. Потом реже. Согласился, значит.

— Врёшь, — сказал Ярем, но уже без прежней силы. — Не бывает такого, чтобы птицы отвечали. Ну, кошка там, собака, они что-то понимают еще. А птицы? Ну, нет.

Варьку обожгло. Рука сама потянулась за пазуху тулупчика.

— Вру⁈ — его голос взвизгнул от обиды и злости. — А это что⁈

Он сжал в кулаке ветошь и крошки, но для всех остальных в его руке было Сокровище.

— Перо она мне дала! От того самого кречета! На, смотри! — Он сделал резкий жест, будто вот-вот швырнёт им в лицо невидимую драгоценность, но в последний момент прижал кулак к груди. — Ага, щас! Схватите и убежите! Оно… оно не простое! Днём серебряное, а в темноте будто светится изнутри! Как гнилушка!

Улька замерла с открытым ртом. Пашка смотрел на его кулак с суеверным страхом. Ярем отступил на шаг, смущённый и побеждённый.

Варька, не дожидаясь вопросов, резко толкнул плечом Пашку, прорвал кольцо и зашагал прочь, не оглядываясь. Он нёс перед собой, как щит, горшок с творогом и свой сжатый, пустой кулак. Варька их победил, и теперь он шёл по деревне уже не как «Тень подо льдом», а как человек, у которого в доме живёт женщина, советующаяся с птицей, а еще у него в кармане лежит светящееся перо.

Но чем дальше он отходил, тем сильнее сожалел о том, что наговорил. Стыд гнал его вперёд, заставляя ускорять шаг, от своей же лжи, которая теперь пылала у него за пазухой фантомным жаром. Зачем он наврал?

Дом Велимиры стоял на отшибе, чуть в стороне от общей деревни, между краем сосняка и рекой. Небольшая, но крепкая избёнка, пропитанная не запахом щей и хлеба, как у них, а чем-то другим — сухими травами, воском и старой, тёплой древесиной.

Варька поскрёб валенком о скобу.

— Тёть⁈ Я это, от мамки.

— Заходи, заходи, — послышался из глубины голос — негромкий, сросшийся с тишиной избы.

Варька шагнул внутрь, и его обволокло тепло, густое и ароматное. Воздух здесь всегда казался гуще, словно настоян на полыни и памяти. Велимира сидела за столом у окна. Не старая ещё женщина, но какая-то… высохшая, будто вся влага из неё ушла в эти пучки трав, что висели под потолком. Пряла она. Прялка поскрипывала ровно, а в руках её рождалась не обычная серая нитка, а какая-то тёмная, воронёная. Словно руки Велимиры сами окрашивали пряжу в цвет зимней густой ночи.

— Ставь на лавку, — кивнула она, не прерывая работы. Глаза её, серые, как пепел, скользнули по нему, быстрые и всевидящие.

Варька поставил горшок. Знакомый ритуал молчания тянулся. Он уселся на краешек лавки, ждал. Наконец вспомнил:

— Мамка велела сказать… Ночью опять плохо спал. Только я не от того… Просто посмотреть хотел.

Прялка на миг замерла.

— Слышала, — проговорила Велимира, и её пальцы снова задвигались, вытягивая чёрную нить. — К вам девчонка прибилась перезимовать. С птицей.

— С кречетом, — кивнул Варька, чувствуя, как его враньё о шишках на рукавице и светящемся пере здесь, в этой тишине, кажется ещё более дурацкой выдумкой.

— Кречет… — Велимира протянула слово, будто пробуя его на вкус. — Это хорошо. Птица сильная. С неба. Может, прошибёт.

«Прошибёт что?» — хотел спросить