Варька, но не решился. Велимира всегда говорила отрывками, и смысл надо было ловить самому, как рыбу в мутной воде.

— Мамка зря боится, — выдохнул он вместо вопроса, глядя в чашку.

— А то, — согласилась Велимира. — Ты что-то слышишь?

Варька насупился. Врать межмеженке становилось все сложнее. Но признаться в том, что слушал голоса из-под льда, тоже не собирался.

— Не, — мотнул он головой. — Откуда? Не спал, потому что перо хотел… кречета.

В ушах Варьки снова ожил вчерашний шёпот. Он сглотнул. В избе запахло мёдом и горечью — Велимира положила веретено, подвинула к нему глиняную чашку с тёмным настоем. Он взял, сделал глоток. Тёплое, липкое, вязкое. Варька знал, что сейчас будет, и от этого привычного ожидания у него засосало под ложечкой — каждый раз одинаково, а все равно не привыкнешь.

Пальцы, чёрные от пряжи, сложились в тугой замок, будто сжимая невидимый узел. Велимира смотрела не на Варьку, а сквозь него и стену, туда, к реке. И зашептала ровно, без колебания, вбивая слова в тишину, как гвозди:

— Не кость кости, а тень камня…

Голос её был неживой, ровный, будто читала с промерзлой земли. Не просила. Приказывала миру. Варька зажмурился, стараясь не слушать, как делал всегда, но сегодня слова впивались в него иглами.

— Не зов воды, а сон глухой…

В привычной паузе Варька услышал, как веретено скрипнуло против шерсти, и открыл глаза. Он никогда не замечал этого движения раньше. А может, так прежде и не было?

— Живую кость отцепи от мертвой…

Варька замер, чувствуя, как эти странные, рубленые слова встраиваются в тишину избы, становясь её частью. Казалось, от них в воздухе остаются вибрирующие следы, незримые, но прочные, как стальная проволока.

— Да не услышит она зова.

Велимира опустила глаза, и прялка снова, с тем же ровным скрипом, пошла по кругу, но Варька видел — её пальцы дрожали.

— На неделю хватит, — сказала она обычным, уставшим голосом. — Отчитывать к реке вечером пойду. А ты иди, — отпустила его Велимира. — Скажи матери — слово крепко держится, неделю точно не прошибет. Спите спокойно.

Варька поднялся, поставил пустую чашку на стол и, кивнув, побрёл к выходу, чувствуя себя щепкой, которую только что вытащили из глубокой, тёмной воды.

На пороге он обернулся.

— А… «Прошибёт» — это что? — не удержался Варька.

Она медленно подняла на него свои светлые, прозрачные глаза.

— Лёд, свет. Лёд прошибёт.

Варька выскочил на мороз, прислонился к бревенчатой стене и глотал воздух, пытаясь вытеснить из лёгких густой запах полыни.

Не ходить к реке, так и мамка все время говорила. Чего же не ходить, не объясняла. Всё с Варькой тетешкалась, как с маленьким. Только и велела: то делай, это не делай, а в разъяснения не пускалась. После того, как батя пропал, она иногда такая странная становилась. Словечки жуткие кидала, да и смотрела на Варьку с таким странным прищуром. Будто не он это перед ней, а какой-то блазень непонятный.

Не то чтобы ему прямо так хотелось пойти к реке, особенно после вчерашних голосов жутковато было, но и любопытно тоже. Велимира сказала: лёд прошибет. А если кречет, птица с неба, прямо сейчас этим занимается — прошибает, — так что же, Варьке в стороне стоять, как дураку бестолковому?

И не на реку он пойдёт, а так, по бережку прогуляется. Тем более изба Велимиры почти на самом склоне этого берега и стоит. Что ж не посмотреть, раз уж совсем рядом? Одним глазом глянуть из-за ёлки, так, для порядка.

Он поплёлся вниз по тропинке, утоптанной в снегу, к знакомому изгибу. И в самом деле…

У Варьки перехватило дух, когда он, еще не выбравшись из-за частокола голых ольшаников, увидел невысокую фигурку прямо там, на льду, недалеко от берега, у самой кромки тёмной, незамёрзшей полыньи.

Крада стояла лицом к реке, словно пыталась там что-то разглядеть или услышать. Тусклый зимний свет ложился ей на плечи ровно, будто она сама его выбирала. Волосы были заплетены небрежно, тулуп накинут кое-как, но стояла она всё равно прямо, крепко, как вкопанная.

Кречета рядом не было.

Варька шагнул вперёд, нарочно хрустнув снегом, сделал вид, что поправляет рукавицу, и окликнул, стараясь, чтобы голос прозвучал бойко и небрежно, как у Ярем:

— А твой… — кивнул куда-то вверх, — не сторожит?

— Сторожит, — не оборачиваясь, ответила она. — Только не здесь.

— Улетел, значит, — сплюнул Варька себе под ноги, разглядывая снег. — Все-таки бросил.

Крада медленно повернула голову. Лицо её на солнце казалось ещё более резким, высеченным, синие глаза кололи, как сосульки. Она усмехнулась.

— Это тебе так кажется. Снизу всегда кажется, что все бросили.

Варька прищурился, почувствовав скрытый укол. Он сделал несколько шагов по скрипучему снегу, приближаясь к краю берега.

— А сверху, значит, виднее? — спросил с вызовом. — Ты что, летала?

— А то, — кивнула Крада.

— На чём же? — фыркнул Варька, разозлённый её спокойствием. — На помеле? Или на свинье наскипидаренной?

— Дурак ты, Варька, — сказала она без злобы, констатируя факт. — На змее летала.

Он замер, ошарашенный. Потом хохот, резкий и нервный, вырвался у него наружу.

— Вот же врёшь! Хоть бы складней! На змее она… Да какие на нашей стороне змеи, чтоб летать? Ужи — и те спят! Ври, да не завирайся!

— Не веришь — и не надо, — пожала плечами Крада, и её губы тронула та же усталая, знающая усмешка. — Твоё дело. Только когда сверху летишь, Варька, всё иное. Река как синяя ниточка, брошенная меж белых полотен. Лёд на ней — стеклышко, под которым вода темна-темнёшенька. Леса — мохнатые шкуры, наброшенные на холмы. А люди…

Она помолчала, и её взгляд стал остекленевшим, далёким.

— А люди — как жуки. Чёрные, мелкие. Копошатся у своих щелей-изб, дымят, кричат что-то друг дружке. Думают, их дела — великие, а слова — важные. А сверху не разобрать ни слов, ни дел. Видна только суета. И приметно, куда от избы тропка ведёт, и куда от реки чьи-то следы уходят, и где в снегу яма. Всё как на ладони. И всё — незначительное.

В груди ёкнуло что-то холодное и тяжёлое. Он вдруг с болезненной ясностью представил себя — маленького, чёрного, копошащегося на белом поле. И глаза, смотрящие на него сверху. Не