— А потом? — тихо спросила Крада, уже не поддразнивая, а всерьёз.

— А потом лето, — вмешалась девка, торопливо, будто хотела закрыть тему. — Лето было. Всё забылось.

— Не забылось, — мрачно поправил Лесь. — Это мы так думали — случайность, а потом видишь…

Он кивнул под ноги.

Крада снова посмотрела на Зыра. Лёд на шерсти поблёскивал ровно, без трещин, без мутных наплывов — не так, как бывает после ночного мороза. Слишком чисто. Слишком… аккуратно.

— Значит, сначала птицы, — сказала она медленно. — Потом зверьё. Теперь — собаки.

Она подняла взгляд.

— А людей когда ждать?

Широкоплечий дёрнулся, будто его ударили. Девка побледнела, губы её дрогнули.

— Не каркай, — хрипло сказал Лесь. — И так… хватает.

— Я не каркаю, — ответила Крада. — Я головой соображаю. Птицы всегда как начало. К зверью нечисть осторожно подбирается, а если чует, что дозволено безобразничать, то тогда… Собаки — это уже возле домов. Словно кто-то щупает, как близко можно подойти.

Факелы тихо потрескивали. От дыма щипало глаза, но никто не отводил взгляда. Замолчал даже Дрон, готовый было взорваться, замер, уставившись в пространство перед собой. Лесь медленно перевёл взгляд с Крады на тёмные окна ближайшей избы, будто примеряя, сколько шагов от того места, где они стояли, до чьего-нибудь порога. Девка закрыла глаза, её лицо стало восковым от напряжения.

Тишину нарушил сиплый, фальшивый напев. Из темноты от дальних изб донеслось:

— А я ми-и-лую похороню-у…— тянул кто-то, сбиваясь на каждом втором слове.

Лесь вздрогнул и обернулся.

— Чтоб тебя… — прошипел он.

Из сумерек, спотыкаясь о невидимые кочки, вывалился мужик в расстёгнутом полушубке. Компания! Огонь! Он качнулся, радостно воздев руки, и пошёл прямо на них.

— О! Леська, ми-и-лый! Го-го-го… А чё это вы тут… как на покойника? — Он подошёл вплотную, и от него разило перегаром и кислятиной. Его мутный взгляд скользнул по Краде, по факелам, и наконец упал на землю. — Опа… А Зыр-то чё? Спит?

Он неуклюже наклонился, тыча пальцем в ледяную шерсть.

— Хо-лодный какой… Ну ты, Зыр, даёшь… На морозе ра-а-зоспался…

Мужик попытался погладить собаку, но его рука соскользнула с гладкого льда. Он потерял равновесие и грохнулся на колени прямо рядом с трупом, громко икая.

— Ты чё, Зыр, а? Сер-рьёзный очень… Совсем ску-ушный…

Лесь стоял, и на его лице было написано что-то среднее между яростью и полной потерей сил.

— Дядь Вахан, иди домой, — беззвучно прошептала девка.

— Чего идти? Тут Зыр… Нездоровый что-то, — озабоченно пробурчал мужик. Он упёрся руками в бока и, качнувшись, попытался встать, но снова осел. — Надо… водички ему. Или на печку… Отогреть…

Он вытер ладонь о штаны, посмотрел на Краду.

— Это ты, что ли, новенькая? С кречетом?

Крада не ответила.

Лесь вздохнул так, будто выдохнул всю душу.

— Дрон, — сказал он широкоплечему парню. — Забери дядь Вахана, отведи домой. А то и правда околеет тут. Без всяких лёдволков.

Пока Дрон, морщась, оттаскивал бормочущего мужика, Лесь повернулся к Краде. В его глазах уже не было ни злобы, ни мистического ужаса, а только усталость до чёртиков.

— Всё. Балаган закрывается. Иди, куда… — он махнул рукой, не в силах даже договорить.

Развернулся и поплёлся прочь, увлекая за собой девку. Сцена опустела. Осталась только Крада, ледяной пёс и доносившееся из темноты пьяное бормотание: «Отогреть его надо… Зыр, держись…»

Ветер пробрался под одежду, коснулся кожи ледяными пальцами. Крада вздрогнула, но не только от холода. Потом повернулась и пошла к избе Людвы.

Волег уже вернулся, безошибочно нашел избу, где они решили переждать Морок, и сидел сейчас на самом высоком колышке разномастной ограды застывшим изваянием. Крада на секунду даже испугалась, бегом припустила — издалека показался недвижный кречет словно оледеневшим.

— Ну ты, — выдохнула она, когда живой и как всегда укоризненный черный глаз-бусина уставился на нее. — Испугал до ватных коленок.

Он прищелкнул клювом: то ли насмешливо, то ли осуждающе, то ли вопросительно. Выражений для мнения Волега относительно чувств и намерений Крады оставалось немного. Иногда это даже её очень устраивало. Он переступил с лапы на лапу, повернул голову в сторону избы.

— Налетался? — кивнула Крада. — Сейчас пойдем в тепло. Только… Тут что-то произошло сегодня. В деревне. Ты никаких странных волков в округе не видел, пока охотился?

Волег не щёлкнул клювом, как обычно. Вместо этого он резко повернул голову к дальнему краю поля, где тени ложились особенно густо. Перья на его спине чуть приподнялись, и он издал короткий, сухой звук — будто камень ударился о камень.

Крада замерла.

— Что там?

Птица не ответила. Она просто смотрела — и в её глазах, тёмных и круглых, отражался не огонь факела, а что-то другое. Что-то, чего Крада не могла разглядеть.

Через мгновение Волег разразился резким, сухим «кьяк!», которым кречеты реагируют на тревогу. Медленно, с нарочитой неторопливостью, начал чистить перья на крыле. Движение плавное, почти медитативное, но в нём чувствовалась натянутость: перья чуть дрожали под клювом, а крыло то и дело вздрагивало, словно он сдерживал порыв взлететь.

— Да как же я могу не лезть? — удивилась Крада. — Ежели оно к самому порогу подбирается? Касается это нас, ещё как! И птицы по прошлому году здесь первые пострадали. Ты бы…

Волег даже не дрогнул. Продолжал чистить перья, время от времени распуская крыло, словно стряхивал невидимую грязь. Его поза говорила яснее слов: «Я все сказал, а теперь занят. Это не наше дело».

Крада постояла ещё секунду, глядя на его тёмный, отгородившийся от мира силуэт. Злость, вспыхнувшая в груди, схлынула, оставив после себя лишь горький осадок. Сейчас Волег был пусть не совсем обычной, но птицей. Его мир заканчивался там, где кончались его крылья, его добыча и их с Крадой безопасность. А всё остальное — деревни, люди, их страхи — было для него просто точками, незначительными с высоты полета.

Сейчас она понимала его, после пары дней на Смраге-змее. Только, в отличие от кречета, ей с высоты рано или поздно приходилось спускаться.

Крада вздохнула, сжимая пальцы в кулаки. Ей не хватало Волега. Упрямого, до тошноты правильного, истязающего себя за малейшую неаккуратную мысль. Того, который поцеловал её у бани Риты, а потом встал между ней и ратями Богдана. Того, кто смотрел на мир не сквозь