равновесие. Птица взметнулась снова, хлопнув крыльями, осела рядом, распушив перья, золотой глаз горел.

— Волег! — вырвалось у Крады резко.

Лесь отполз, держась за плечо, побледнев, но больше от неожиданности, чем от боли.

— Да вы… — он замолчал, переводя взгляд с Крады на птицу. — Совсем тут…

Кречет щёлкнул клювом, предупреждающе. Крада медленно выдохнула, встала, отряхнула снег с рукавов.

— Я ж сказала, — произнесла она. — Следи за руками.

— Это же твой? — тихо спросил Лесь, не отводя настороженного взгляда от кречета.

— Мой, — коротко ответила Крада.

Лесь помолчал, потом усмехнулся, видимо, решив лишний раз не нарываться:

— Ну и птичка у тебя.

Он все еще сидел на снегу, потирая плечо, и так же, не отрываясь, смотрел не на разорванный тулуп, а на Волега. Не со страхом, а с каким-то ошарашенным, почти обиженным пониманием.

— Да ты погляди на него, — выдохнул Лесь, кивнув на птицу. — Он же…

Он замялся, подбирая слово.

— Смотрит, как мужик, которому поперёк встали.

— Ты сам-то цел?

— Цел, — он провёл рукой по плечу, где остались прорехи — следы когтей. — Только… странно всё это.

Тишина опустилась между ними — не враждебная, как прежде, а какая‑то новая, непривычная. Где-то за избами заскрипели полозья — кто‑то вёз воду с колодца, вдалеке залаяла собака. Обычные деревенские звуки.

— Что одному странно, другому просто жизнь, — махнула Крада рукой. — А на Волега не серчай, зла не держи. Ему по судьбе… досталось так, что никому мало не покажется.

— А кому не досталось-то? — прищурился Лесь, тоже поднимаясь и отряхиваясь. — Разве что дитю совсем малому… Вот и ты… — он смерил ее взглядом. — Не от счастья в чужой стороне Морок пережидаешь.

— Да с чего тебе знать-то, — Крада улыбнулась. — Может, я самая счастливая во всем белом свете и есть.

— Без дома, без родных? — он недоверчиво усмехнулся.

— Дом-то хороший у меня, — кивнула Крада. — Справный, да в достатке, но не близко отсюда сейчас, так вышло. И родные… Есть, только тоже далече. А в дороге свой смысл имеется. Я столько людей хороших встретила, столько дивов дивных навидалась — сидя в Бухтелках, такого не обретешь.

— Да чего такого-то? — не понял Лесь. Чувствовалось, что девушка, поперечная всем его понятиям о правильности, и отталкивает, и манит одновременно. И, кажется, манит все сильнее, чем отталкивает.

— Так искус жизненный, — покачала Крада головой, словно отвечала неразумному. — По свиткам, да бабкиным рассказам с печи жизни настоящей не узнаешь.

— Не скажи, — попробовал спорить Лесь. — Старших слушать нужно, моя вот бабка столько всего знает, хоть каждый вечер уши отворяй, ни разу не повторится.

— И про лёдволков? — тут же ухватила главное Крада. Что-то такое Лесь говорил давеча, точно!

— Ага, — кивнул он. — Я вчера её еще раз пытал. Она сначала все губы поджимала, а потом-таки разговорилась.

Вредный парень замолчал, отвернулся, будто снег с волчьего полушубка стряхивает, а сам незаметно в сторону девушки косился, наблюдал, выведет ли ее из спокоя.

— И? — не стала корчить из себя равнодушную Крада, не до игрищ сейчас. Да и Волег сорвался с места, принялся круги над ними наматывать, он всегда так делал, когда волновался.

Крада, честно говоря, не знала толком — что понимает он в теле птицы, а что и не разумеет вовсе. Только один раз он ей об этом сказал, когда говорить еще мог: «Знаешь, птичий разум не вмещает в себя много сложных понятий одновременно, как людской. В голове остается только самое важное. Это даже полезно, понять, что в твоей жизни лишнее».

— Что с лёдволками-то? — повторила она. — Или тебе язык приморозили?

И увидела в глазах Леся разочарование: девушка не приняла обычной игры, предшествующей любениям: кто на кого симпатичнее надуется.

— Бабка говорит, что приходят они и еще другие разные, перед самым солнцестоянием, если в деревне в этот год несправедливость страшная случилась.

— Какая? — не поняла Крада. — Страшная — это как, по твоему?

— Не по-моему, а по-бабкиному, — ответил всё ещё недовольный Лесь. — В том-то и дело, что никто не знает — какая. Скрытое, под снегом или землей спрятанное.

— Неупокоенный? — догадалась Крада.

— А ты сама попробуй с ней поговорить, — предложил он, и как-то Крада поняла, что неспроста. Очевидно, бабка Леся не сильно-то любила болтать. — Не знаю, что она там себе думает. Сказала только, что он так сильно лютует, когда несправедливость не наказана. Когда кто-то не своим путем пошел, заблудился, а правды не признал.

— Это она про Морок? — опять попыталась угадать девушка.

— Не-а, — с непонятным торжеством ответил Лесь. — Бабка говорит, что Морок — тот просто морочит, а этот, старший его, укорачивает.

Он дернул плечом.

— Бабка имени не называла. Сказала только: если до самой длинной ночи правда не выйдет наружу, придёт тот, кто свет укорачивает. И заберёт не виноватого, а того, кто ближе.

Волег, сделав круг, сел на верхний прут изгороди. Сел тяжело, как он это делал, когда человеческое в нём перевешивало птичье. Когти сжали дерево — сухо хрустнуло.

— Вот ведь… — выдохнула Крада. — Всё как всегда. Не виноват — да отвечай.

Она оглядела улицу — заборы, дымки над трубами, утоптанный снег. Всё казалось на месте. И оттого особенно неправдоподобным.

— Пошли, — скомандовала.

— Куда? — он выпучил глаза.

— К бабке твоей.

— Сдурела? — Лесь вспыхнул. — Она чужих…

Кречет поднялся над его головой, Лесь проследил взглядом.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Попробую.

Глава 4

Во года нощи водящий кощье

Изба бабки Леся снаружи ничем не отличалась от других: почерневшие от времени брёвна, заиндевевшее волоковое окно, высокая шапка снега на крыше. Но стоило Лесю, после недолгого колебания, толкнуть скрипучую дверь, как Краде ударило в нос не привычным запахом сушёных трав и печного дыма, а чем-то резким, терпким, живым.

В сенях пахло, как в лечице батюшки: горечью полыни, кислинкой забродивших кореньев, сладковатой вязкостью смолы. И ещё чем-то… металлическим. Как будто прокипятили всякие лечицкие штучки или натёрли медный таз до блеска. Печь топилась по-чёрному, но дым, видимо, хорошо вытягивало