Лесь нервно сглотнул:

— А люди?

Бабка помолчала, разглядывая свои руки.

— Люди… Люди тоже болели. Но не так. У одних жар, у других — холод в костях, третьи вовсе засыпали и не просыпались. А кто просыпался — тот уже не совсем человек был. Глаза… глаза у них становились как у тех зверей — пустые, стеклянные.

Крада невольно сжала кулаки:

— Вы знаете, откуда это пришло?

— Знаю. — Бабка подняла на неё взгляд, и зелёные глаза вдруг показались не молодыми, а древними, как сама земля. — С севера. Из-за Чёрного перевала. Там, где зима не кончается. Где время стоит, а души не находят пути.

Лесь вздрогнул:

— Так это… всё-таки Морок?

— Морок — лишь тень того, что там живёт. — Бабка провела рукой по волосам, и чёрные с золотом пряди заиграли в свете огня. — Он напускает свой туман, чтобы сохранить пути, ведущие к Прави, от неправильных людей. С ним договориться всегда можно — плошку молока поставишь у порога, если морозцем схватилось, принял Морок дар, предупредил, что из дома в этот день лучше не выходить. Ратаи с ним дела имеют, когда нужда есть, призыв устраивают «наведение морока» на ворогов. А это другое, оно приходит в самую длинную ночь, когда солнце забывает вернуться… То, что зовёт по именам, шепчет из-подо льда.

Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок:

— Вы говорили, «где зима длиннее ночи». Это туда?

— Туда. — Бабка кивнула. — Где время остановилось, боги забыли свои имена, а люди стали тенями. Где…

Она вытерла руки, и взгляд её стал тяжёлым, как будто она поднимала камень, который много лет лежал на душе.

— Было это… лет семнадцать. Может, чуть больше. Нашли её у Чёрного ручья, на самом краю болота поздней осенью. Стояла в одном рваном платье, босая, по колено в ледяной воде. И смотрела… не пойми куда. Красивая, до жути. Волосы как ночь, а глаза — пустые. Совсем пустые. Ни имени, ни памяти. Ничего.

Крада почувствовала, как что-то ёкнуло у неё внутри. Глухое, смутное.

— Привели в деревню. Думали, из тех, кого разбойники ограбили да в лесу бросили. Дали имя — Ненаша. Потому что не наша. Пригрел ее дядька Разум, он ещё не старый был, вдовец — пожалел. Взял к себе. А она… Она и вправду как не от мира сего. Рук не прикладывала к тяжёлой работе, будто не умела, и ничего не говорила, может, не научили, а может, не могла. Но взглядом… Успокаивала. Бывало, ребёнок зайдётся в крике — она посмотрит, и тот затихает. Корова беспокоится — подойдёт, погладит, та как шелковая становится.

Бабка уставилась на свои руки.

— И всё бы ничего. Да только началось вокруг неё. Не то чтобы плохое. Просто… не так. Молоко у соседей не скисало, а становилось сладким, как мёд. В амбаре у Разума мыши перевелись, не травил никто, просто ушли. Вдруг у его избы зацвела старая, сухая яблоня. Стояла такая — вся в инее, но в цвету.

Бабка прищелкнула языком, словно вспоминая чудо, которое видела когда-то. Лесь ахнул. Крада застыла, слушая.

— Люди стали шептаться: «Нечистая. Лесная. Надо бы…». Невзлюбили — и за красоту, и за кроткий нрав. Считается у нас: кто молчит, тот либо глуп, либо хитер, либо выше других себя мнит. Но Разум к ней сначала хорошо относился, защищал даже.

Бабка помолчала, собирая слова в горсть, как камни.

— А через месяц заметили, что под глазами приблудившейся девочки синяки появляются. И Разум ходил сам не свой, злой, как цепной пёс. А когда уже лицо ее все побоями покрылось, люди решили разобраться, что с безмолвной найденкой происходит. Тогда Разум вышел на сход и сказал: «Правы вы оказались, люди добрые. Нечисть в дом мой затесалась. Надо её… проучить, чтобы другим неповадно». И убедил же, впрочем, там много говорить и не пришлось, странная она была, в самом деле. Разум и сказал, что знает, как её «очистить». Мол, вода ледяная да заговоры старинные. Повёл толпу к проруби. Сам. И держал её, когда другие… — бабка замолчала, сглотнув, — … когда другие совершали то, о чём и вспоминать-то страшно. Чтобы все видели, что это он, Разум, главный в этом деле, и ни у кого сомнений не осталось.

— Она… эта девушка? — Крада почувствовала тошнотворный комок в желудке.

— Погибла, конечно, — сказала бабка Леся. — Как бы выжила после такого? Бросили ее там, Разум никому подойти не дал. Тела потом у проруби не нашли. Я и боялась, и жалела, мы с живым тогда еще дедом утром тихонько пошли посмотреть, вдруг еще можно как-то помочь, да где там — по всей реке такие трещины разнеслись, никто соваться и не стал. А потом началось… Сначала кто-то видел, как волки странные в проруби той купались, которая не затягивалась никак даже в самые сильные морозы. Птицы стали мерзнуть на лету, падали как тот град. Страшный град — из мертвых, заиндевевших насквозь птиц. И так — три зимы подряд. Псов Разум держал, все в одночасье в ледяные статуи превратились. Вышел он однажды — босой по снегу, в одной рубахе-чернице, на колени перед народом бухнулся. Морок попутал, говорит. Каялся, что хотел девочку бессловесную снасильничать, а потом — грех прикрыть. Да что там каяться, все и так видели. Не прощение просил, а спасения. От того холода, что из проруби пошел и за ним по пятам ходил. — Бабка выдохнула, и в её глазах стоял не страх, а усталое знание. — На третий день нашли его у той же проруби. Сидел, обняв колени, и смотрел в черную воду. Замёрзший. Не как человек замерзает — с синевой, со страданием. А белый. Прозрачный, будто изо льда вырезанный. И лицо… не от боли. От ужаса. От того, что увидел в воде перед концом.

В избе стало тихо-тихо. Даже печь будто не трещала.

— А потом… — бабка продолжила уже ровнее, — потом прорубь та самая наконец затянулась льдом. И морок пошёл на убыль. Птицы перестали падать, волки ушли. Река весной разлилась бурно, всё снесла. Удобно получилось. Все вздохнули, будто гнойник лопнул. Только вот…

Она замолчала, её пальцы побарабанили по краю стола.

— Только вот, оказалось, стыд тот никуда не делся. Он в