землю тут впился. И ждёт. Ждёт, когда в деревне снова наберётся достаточно тёмного да тихого, чтобы прорваться наружу. Сейчас вот началось, и думаю, пока не станет ясно, кто зло салфеточкой прикрыл, ничего не закончится. Так же как и тогда, сперва по мелочи — птица мёрзлая, пёс. Потом, глядишь, и до людей очередь дойдёт.

— Да кто, ба? — подал наконец голос Лесь. — Кто прикрывает зло?

— Я-то откуда знаю? — вздохнула бабка. — На то оно, зло, и тайное, пока содеявший не повиниться, ничего не изменится. И что нас ждет — никому не известно. В третью зиму тогда лёдволки уже по деревне спокойно, не таясь ходили. Среди бела дня брали любую жертву, какую только хотели. И понимаете, вокруг Разума люди гибли, все ближе к нему круг смыкался, а самого не трогали. Мысль у меня такая: оставляли надежду исправить.

— Волки оставляли? — переспросила Крада.

— Нет, — покачала головой бабка Леся. — Эти твари, пусть и нечисть, да все равно — зверьё, оно и есть зверьё. За ними кто-то стоит, они ему служат.

— Да кому же? — опять не выдержал Лесь

— Тому, кто укорачивает жизнь, нереальному холоду. Он медлительный, но упрямый. Он и даёт шанс, чтобы виновный сам себя выдал. Дрогнул. Покаялся. Или… чтоб его страх, как тот синяк у Ненаши, стал виден всем. А если не дрогнет — тогда берёт подряд, без разбора. Потому что если грех общий, то и расплата — одна на всех.

Она замолчала, давая словам осесть. Потом отложила гребень и вытерла руки о тряпицу, оставляя на ней разноцветные разводы.

— Вот и сидите теперь с этой думой. И смотрите в оба, в самую тёмную ночь года Он выходит из подземного мира. Деревья трескаются от мороза, реки сковывает чёрный лёд, а в воздухе слышны вздохи мёртвых. Тот, кто выйдет в эту ночь наружу, может увидеть тени предков, бредущих по снегам; стаи волков с глазами, горящими синим огнём и его самого — высокого старика в чёрной шубе, с посохом, от удара которого замерзает всё живое.

— А ты откуда знаешь? — спросила Крада. — Сама встречала?

Бабка Леся загадочно покачала головой:

— Мы не первые и не последние, кто живет на этой земле, люди такое передают друг другу шепотом, на ухо. Никогда не забывается, хотя громко и не кричится. А теперь идите, мне с этой красотой своей ещё полчаса возиться. Если уж и придет он за мной, не хочу страшной старухой на тот свет отправиться. Говорят, что он уводит тех, кто потерял путь в свой дворец из голубого льда за северным ветром и превращает их в ледяные статуи, которые плачут инеем. Там стены украшены замёрзшими криками, трон сделан из заснеженных скелетов, а слуги — духи метелей, шепчущие имена тех, кому суждено замёрзнуть в эту зиму. Если мне и придётся стать вечной ледяной статуей, то не с седыми же космами.

Бабка снова повернулась к своему отражению в полированном металле, к прядям цвета ржавчины, меди и золота, будто всё, что она сейчас сказала, было менее важно, чем точный оттенок у корней.

— Ба, ты чего? — оторопело пробормотал Лесь. — Куда собралась-то?

Та обернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение.

— А? Никуда. На печке сидеть. Но случись что, готовой быть надо. Мало ли. — Она ткнула гребнем в сторону двери. — Теперь марш, не мешайте. Краска сохнет.

Она снова отвернулась, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Лесь, побледневший, почти вытолкал Краду в сени.

Глава 5

Дядюшка сыт, так и племянник кости гложет

Мороз ударил в лицо, будто по щекам хлопнули с размаху мокрым полотенцем. Лесь замер у крыльца, упёршись кулаками в бока, и его спина была напряжена, как тетива. Дыхание вырывалось клубами пара, неровно, сердито.

Крада вышла следом, прикрывая дверь. Тишина после бабкиного рассказа звенела в ушах.

— Ну и? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Весело было слушать?

— Не очень, — сухо ответила Крада. — По мне, лучше бы это Морок, иначе понятия не имею, что делать.

— А я вот думаю, — Лесь резко обернулся. Ввалившиеся внезапно глаза горели злостью, но не только на Краду. Парень злился, потому что боялся, а она просто рядом оказалась. — Не брешет ли бабка? Раньше-то она об этом не говорила, о девушке не рассказывала. Не придумала ли специально тебе сказку пострашнее?

— Для чего?

— Чтобы напугалась и убралась отсюда! — Резкий крик сменился усталостью, но не той, что от мыщ, а душевной, сердце терзающей. — Вот же… Эта история… Её теперь не выкинешь из головы. Про Разума, про… про то, что у проруби делали.

Лесь отвернулся, с силой провёл рукой по лицу, будто стирал налипшую грязь.

— Зачем она это рассказала? — прошептал он уже скорее сам себе. — Раньше хоть можно было делать вид, что просто зима лютая. А теперь… «Салфеточкой прикрыл». Как с этим жить-то? В каждой избе лихо подозревать?

— Может, для того и рассказала, — пояснила Крада, — чтобы не делали вид, а кто-нибудь начал искать причину, пока не стало как тогда.

Лесь фыркнул, но уже без злости. С отчаянием.

— Искать кого? Может, меня? — Он горько усмехнулся. — Брат на границе пропал, а вдруг я его продал, а теперь молчу? Так, что ли, искать? Каждого допрашивать?

— Нет, — покачала головой Крада. — Замечать того, кому больше всех страшно. Твоя бабка сказала, холод находит таких первыми.

Они помолчали. Где-то за деревней каркнула ворона. Звук был сухой, ледяной.

— И что? — спросил Лесь уже просто устало. — Пойдём по избам, в глаза смотреть, кто побледнее?

— Начнём с того, кто уже потерял, — сказала Крада. — Твоей же подружки. Её пса первым холод взял, так? Или вторым? Может, неспроста.

Лесь нахмурился, что-то быстро соображая.

— Таську? — переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение. — Да она… Она просто девка. Сиротой росла. Какая у неё тайна?

— А может, тайна не её, а рядом с ней, — настаивала Крада. — Не потому что она виновата, пёс погиб, а Тася ближе всего стоит к тому, о чём все молчат. О ком в Бухтелках шепчутся, но сразу замолкают, как только