— Чего таращитесь? — спросила просто. Голос низкий, будто эхо в горах.

Варька вдруг почувствовал, как щеки его разом запылали. Он хотел сказать что-то смелое, вроде «Да не на тебя мы, на птицу!», но язык словно прилип. Кречет щёлкнул клювом — и этот звук отозвался в сердце гулким ударом.

— Ишь, — заметила соседка-тётка, — с птицей в дом идти — не к добру. Места мало, а от когтей доски попортятся.

— Потерпите, — коротко ответила девица. — Если не хотите на той стороне Нетечи перед Марой ответ держать за погубленную душу. Нам Морок переждать. И я хорошо заплачу.

И пошла в избу, ступая тяжело и уверенно, как мужчина. А кречет, махнув крыльями, обдал всех морозным ветром и тоже исчез в тёмном проёме.

Варька ещё стоял во дворе, пока двери за девицей не закрылись. Соседи постепенно разошлись, унося с собой пересуды. Он поёжился, стянул шапку на уши и вдруг уловил — от реки, из темноты, донёсся едва различимый звук. То ли лёд треснул, то ли кто-то прошептал его имя.

— Показалось, — пробормотал он и поспешил в дом, к свету, к печи, к запаху хлеба.

А на реке лёд снова дрогнул лёгкой дрожью. В чёрной глубине что-то шевельнулось, и пара тусклых огоньков на миг вспыхнула, глядя вслед мальчишке. Потом тьма сомкнулась, будто и не было ничего.

* * *

Когда Варька зашёл в избу, девица уже скинула душегрею, сидела за столом в кофте такой плотной вязки, что казалось, она отлита из тёмной шерсти. Но не ткань манила глаз, а узор: по рукавам и подолу шёл хоровод невиданных существ — то ли птиц с ветвистыми рогами, то ли зверей с крыльями, сплетённых в замкнутую, колдовскую вязь. Юбка, тяжёлая, парчовая, шуршала при каждом её движении, словно перешёптывалась сама с собой.

Кречет расселся на крюке для люльки над притолкой — расположился по-царски, будто ему тут поверх всех изначально было место заготовлено. Распустил крылья, вобрав в себя скудный свет горницы, и смотрел на Варьку жёлтым, немигающим оком демиурга.

Имел право, — решил Варька, не сводя глаз с красавца. Эх, такой кречет у какой-то востроглазой обыкновенной девицы.

— Да как же вы так заплутали? — изумлялась мамка, снимая с печи чугунок, исходящий молочным духом каши-размазни.

Варька сглотнул, в животе противно загудело, и точно — с утра же бегал на морозе, ничего и не ел.

— От нас до Крылатого, считай, верст пять, а то и все восемь с гаком…

— Да мы бы не заплутали, только у нас, — девица бросила красноречивый взгляд на кречета, — зайцы…

Варьке не понравилось то, с каким насмешливым укором она это сказала.

— Как можно заплутать, когда он, — Варька покосился на кречета с подобающим почтением, — всё сверху видит…

— Варуна! — окрикнула его мамка. — Давно тебе науку вежлисть не внушала?

— Видит, — фыркнула девица. — Только сверху не понимает, что в лесу меж деревьев путь-то другой.

Мать поставила на стол чугунок с кашей, пар клубился, пахло молоком и сладкой крупой, положила две ложки. Девица наклонилась, зачерпнула ложкой, и губы её слегка причмокнули.

— Горячо… — заметил Варька, хотя говорить не хотел.

Она взглянула на него скоса, с усмешкой, но без злобы.

— Ты такой ворчливый, — сказала она коротко. — Сразу видно, из Бухтелок.

Бухтелками их деревня называлась.

— Ага, — буркнул он, мешая кашу ложкой, чтобы остыла. — Догадливая, хотя и путливая. И как тебя зовут? — спросил он, скосив глаза.

— Крада, — ответила она ровно, не моргнув. — А ты?

— Варуна, — буркнул он.

А мать засмеялась и легонько шлёпнула его по макушке тряпицей, которой чугунок обтирала:

— Варька он, не дорос до Варуны.

Он промолчал, чувствуя, как из-за этого простого разговора в груди поднимается смутное раздражение. С ней было странно — ни страх, ни почтение, ни обида не брали. Будто говорил не с девицей, а с замшелым валуном на покосе — и упрёшься в него, и не сдвинешь.

Кречет встрепенулся, звякнул под его лапами крюк, и с потолка посыпалась пыльная наледь.

— А твой… господин пернатый… — мамка озабоченно покосилась на птицу. — Его-то чем кормить-то? Мясца, сальца?

— За него не тужите, — Крада устало прищурилась. — Окошко ставнями не прикрывайте. Проголодается — на охоту слетает.

— А вернется? — забеспокоился Варька.

— Да куда он денется, — ответила девица, и Варьке послышалась в ее голосе какая-то непонятная тоска.

Мамка устроила гостью на полатях, в красном углу — платила эта Крада, видно, с избытком, да и вид у неё был такой, что отказывать не посмеешь.

Воздух, всегда пахнущий щами, хлебной кислятиной и тёплой печью, теперь тянуло холодком. Словно в избу набили снежной крупы — это от её одежи, от тех самых шерстяных узоров, которые теперь висели на гвозде у постели. Варька мог поклясться: от них пахнет не овчиной, а лесом, морозной хвоей и чем-то ещё… горьким, как дым от гнилого пня.

Тени от лучины всегда плясали по стенам весело, укачивая. А теперь они стали другими — длинными, колючими. Чёрный кречет на своём крюке был их царём и судьёй. Его перья воровали свет, и от этого в углах клубилась тьма гуще обычного. Варька краем глаза ловил отблеск его жёлтого зрачка — ровный и недобрый, как у черта в сказке.

Он слышал, как под потолком ворочается птица, и старый крюк под ней поскрипывал, словно жалуясь. Этот звук перебивал привычный строй ночной избы: сопение спящей матери за занавеской, треск угасающих в печи головешек. Он был лишним, неправильным.

Варька повернулся на бок на своей лавке, спиной к красному углу. Но затылком он чувствовал этот немигающий жёлтый взгляд с притолоки и чужой, морозный запах. Изба его, родная и тесная, стала похожа на клетку. А в клетку эту кто-то очень большой и старый запустил двух диковинных путников: птицу, что смотрит на всё свысока, и девицу, что спит, не дыша. А он, Варька, заперт здесь вместе с ними.

Тем не менее, как только дыхание мамки стало сонным и тягучим, мальчишка соскользнул с печи и прокрался к горнице, где устроились гости. Подумал… Ему показалось, нет, он готов был поклясться, что кречет на пороге уронил перо. То самое, которое непременно должно украсить его боевую