ночные вслушивается. Отразятся в воде веточки али травинки – ей чудится, будто струны это гусельные дрожат, запоет ли птичка в лесу – Ясне наигрыш веселый мерещится, завоет ли ветер над лесом – песня вспоминается, что для нее одной гусляр играл.

«И откуда он печаль мою знает? – удивилась Ясна. – Уж не птицы ли ему рассказали, ни лес ли нашептал осенним дождем?»

– Не время нынче гадать да ворожить, – послышалось за спиной, и Ясна увидела в отражении речном Ладу: стоит усталая, печальным светом одетая – уж давно пора ей в терем свой возвращаться, только как сестру оставить на осенние муки?

– Не время, да сердце унять надобно, – вздохнула Ясна.

Подошла Лада, присела рядом с сестрой, обняла ее за плечи.

– Что опять тебя тревожит, милая? Отчего сердце твое не уймется?

Посидела Ясна, прислушиваясь, раздумывая, да не вытерпела, наклонилась ближе к реке, рукой над ней повела – зарябила вода, забила ключом, а как успокоилась, стали на ней картины одна за другой появляться. Вот двор Епифанов, где с начала лета Ясна, почитай, живет. Вот подружки ее шумные да смешливые последние денечки в отчем доме ловят. А вот парень светлокудрый стоит и на Ясну смотрит точно привороженный. И снова он – на именинах у Яровых на гуслях играет: так и бегут пальцы ловкие по струнам, так и льется веселая плясовая.

Заулыбалась Лада, плечами водит, ладошками похлопывает – жаль, ее на тех именинах не было, уж поплясала бы вволю!

А Ясна снова рукой махнула – другая картина перед глазами встала: мужичина огромный пьяный ее к сараю теснит, а гусляр между тем точно ищет кого среди гостей да тоже следом пробирается. Видит Лада – пальцы ловкие в кулаки сжимаются, рука не гусли, а оглоблю хватает да на мужичину замахивается. И снова песни, пляски, только гусляр этот рядом с собой Ясну посадил и глаз с нее не спускает.

Закончились картины, зарябила снова речная гладь, и опять мутной водой сделалась. Подняла Ясна голову от реки, глядит на сестру, а у самой сердце так и ликует, что гусляра своего снова увидела. Нет, неспроста он на нее глядел да от Степана защищал, чует сердце – судьба это ее.

Только Лада будто не видит этого: голову руками обхватила и на сестру испуганно так смотрит.

– Говорила тебе матушка не ходить в люди, и мы с Весняной говорили, ты все не слушала. Едва до беды не довела себя!

Ясна аж рукой по воде хлопнула:

– Да что ж ты меня поучаешь! Я же вовсе не о том тебе рассказывала!

Не унимается Лада, головой качает:

– О том, не о том, а чуть беду не накликала! А если бы не пришел гусляр этот?

Обиделась Ясна, косой махнула.

– Глупости ты говоришь, Лада! Уж с мужиком простым я бы справилась!

– Так отчего ж стояла как вкопанная, пока он тебе сарафан мял?

Ясна глаза опустила, на сестру не глядит.

– Ждала я, как ты не понимаешь?! Гришука ждала!

Как вспомнила о нем, сердце так и затрепетало, так и запрыгало. Замерла Лада, руки от лица отняла да на сестру глядит, точно на ребенка больного.

– Так ты о нем у реки спрашивала?

Кивает Ясна, а сама уж жалеет, что рассказала сестре. Не поймет ее Лада: она-то с мужем славно живет, на людей и смотреть не думает. Еще чего доброго матери с отцом разболтает. Да только как такое в себе носить – того и гляди сердце выпрыгнет!

– Ох, Ясна… – только и прошептала сестра. – Говорили тебе в люди не ходить…

– Опять ты о своем! – рассердилась Ясна. – Отец который год по городам и селам бродит, отчего мне нельзя?

– Отец – он не просто так бродит, а присматривает за людьми, – заспорила Лада. – А ты почто ходишь? Ну на что тебе простой деревенский мужик?

– Он только с виду простой, а как гусли возьмет…

И рассказала Ясна сестре о той песне, что Гришук пел. Еще пуще сестра испугалась:

– А как догадается он, что ты не простая девушка?

– Не догадается. А если и догадается, так не испугается, не такой он.

До свету говорили да спорили над рекой, а наутро проводила Ясна сестру до дальней запруды, обняла Лада ее и ушла в свой солнечный терем до нового лета. Осталась Ясна одна осень коротать. В девичьи годы любила она по лесу вызолоченному гулять, песни дождя осеннего слушать. А теперь муторное это время, невеселое: последние месяцы по земле среди людей ходит, а как повеет первым холодом да примется лед лужи по утру подмораживать, придет пора возвращаться в терем ледяной.

У Мороза в тереме жемчуга да самоцветы, ни единой ложечки простой, слуги верные день и ночь хоть петь, хоть танцевать, хоть сказки рассказывать готовы. Много песен знают бураны и метели, на разном играть умеют, только нерадостно Ясне в холодном далеком тереме с мужем нелюбимым. Каждую весну, как закончит дела зимние, к людям убегает.

Столько лет бродила по свету белому, все страны исходила, все песни переслушала, а нынче воротилась в те края, где любили они с сестрами в девичестве резвиться, и совсем покой потеряла. Крепко за сердце схватил веселый гусляр, слаще песен птичьих его наигрыши, глубже вод речных его глаза. Каждый день, каждую минуточку рядом с ним ловит Ясна, сама не знает, где силы найти, чтобы вновь к Морозу проклятому воротиться в срок.

Глава 6

Не спеши, лебедушка, сокола любить,

Не спеши, родимая, за желанным плыть.

Лебедь черный носится над речной водой,

Глазом зорким смотрит он всюду за тобой.

Пришла пора Епифановых дочек под венец собирать, в бане па́рить. Сошлись девушки со всего выселка, баню истопили да давай невест молодых зазывать, а те не идут, песни жалобные поют, причитают:

Выходил мой батюшка

Сеять лен, сеять лен.

Похвалялся батюшка

Да моей красой.

«Уродись ты к осени,

Лен белен, ой, белен,

Как у моей дочери

руценьки».

Принималась матушка

Ставить хлеб, ставить хлеб.

Похвалялась матушка

Да моей красой:

«Поднимайся, хлебушек,

Спор и леп, спор и леп,

Да румян, как доченька-то

моя».

Собралась сестринушка

Нитки прясть, тонки прясть.

Похвалялась милая

Моим мастерством:

«Ты тянися, ниточка,