Рассердился Гришук, но виду не подал: упрям Наум, а он, чай, поупрямее будет. Седмицу молчал, а в воскресенье снова стал деда донимать. Закричал тот, хватил кружкой по столу – одни черепки остались!

– Коли мало тебе девок на селе, поезжай в город на ярмарку да там кого пригляди, а про чужую жену мне даже не заикайся!

Осерчал Гришук крепко:

– Коли ты сватать не пойдешь, я других сватов найду, а на Ясне все одно женюсь!

– Вот и ищи! Дураков полдеревни, далеко ходить не надо! Только ко мне в дом эту бабу не тащи! Где хотите, там и живите!

Ничего не ответил Гришук, взял гусли свои, дверью хлопнул и прочь пошел. Долго по лесу таскался, только и там сердце не успокоил: молчит старый лес, ветки повесил, не радуется гусляру своему, не приласкает его ни лучиком солнечным, ни листом-монеточкой. Запряг Гришук лошадь да на выселок поехал, стосковалось сердце по Ясночке, каждую ночь к ней руки тянет, а обнять не может.

Едет, а сам думает: «И как я ей скажу? Сердечко у нее нежное, трепетное, шибко горевать будет».

Только Ясна, видать, и сама все поняла. Едва въехал он на двор, она к нему:

– Отказался Наум ко мне свататься?

– А ты почем знаешь? – удивился Гришук.

– Долго тебя не было, а приехал один да тише травы, – вздохнула Ясна. – Уж я знаю, как сваты на двор заезжают.

Кольнуло сердце у Гришука, прижал он Ясночку к груди, ласкает волосы ее мягкие, словно лен.

– Не печалься, зоренька моя алая! Дед Наум стар да несговорчив, я и без него сватов найду, меня на селе хорошо знают, не откажут.

– И почто тебе такая морока, Гришук? – шепчет Ясна, а у самой голосок так и дрожит. – А и высватаешь, будут на тебя люди косо смотреть да вслед поплевывать.

– А затем и морока, что люблю тебя пуще мира целого! – отвечает Гришук да крепче к себе прижимает. – А до людей мне дела нет: моя изба далеко в лесу стоит – поленятся ходить плевать. А кто не поленится, так я кулаком быстро охоту отобью.

Только не утешают Ясну слова его: стоит, в плечо могучее уткнулась, а по щекам слезы так и катятся.

– Не сыскать тебе сватов на селе, Гришук, боятся люди беды, что за моими плечами.

– На селе не найду – в город поеду, – нахмурился Гришук, отстранил Ясночку да в глаза заглядывает. – Али сама уже не рада, что согласилась? Али передумала?

– Не передумала я, Гришук, – вытерла Ясна слезы, глаза на него подняла, а в них такая боль. – И никогда не передумаю. Да только вдруг правду люди говорят, что беда за мною ходит?

– Вдруг правду люди говорят, что дед Наум – леший, а я внук его, лешак? – отмахнулся Гришук.

Рассмеялась Ясна звонко, прижалась к гусляру своему так крепко, что сердечко трепетное и в его груди отдаваться принялось. Радостно стало на душе у Гришука, стоит, смех ее слушает, волосы перебирает – и не надо больше ничего, только ночку потемнее да постель посвежее. А коли постели не сыщут – и сена ворох пойдет, лишь бы Ясна рядом была. А люди пусть болтают, что им вздумается, раз язык вместо помела. Никому он Ясночку свою не отдаст, хоть самого черта в сваты зазовет, а все одно – женится!

Глава 8

Растрепали волосы – не узнать,

Крепко баню заперли – не войти,

И не глазом глянуть, не слов сказать.

Со двора родимого – прочь пойди!

Наперво поехал Гришук к Симоновым. Сын их, Митек, был детским товарищем Гришука, а мать Митька приходилась Гришуку троюродной теткой. Как пришел тиф на деревню, померли у маленького Гришука и отец, и мать, Симоновы одни не побоялись его приютить.

«Тифа не убоялись, так баек деревенских и подавно слушать не станут», – решил Гришук.

Двор у Симоновых был небольшой, нечета Яровым, но уютный и какой-то радостный: радостно плескался солнечный луч в свежей луже, радостно щурился и лакал из нее старый полуслепой Полкан, веселыми бубенчиками зазвенела его цепь, когда кинулся он навстречу старому знакомому. Оттого ли, что детство его прошло на этом дворе, таким родным и приветливым казалось все вокруг? И Гришук уже заранее посмеивался, примеряя на Митька роль свата. То-то веселье будет: Митек за словом в карман не полезет, а если уж полезет – так достанет такое, что вся деревня покатится!

Однако нерадостным вышел откуда-то из-за сарая Митек, шикнул на Полкана, чтоб не шумел, вроде и улыбнулся, да видит гусляр: неспокойно у друга на сердце. Гришук про свою беду забыл – и к другу:

– Стряслось чего?

Тот молчит, только на баню нет-нет да глянет, а друга на порог пускать не спешит. Так и стояли бы. Однако ж не выдержал Митек, глаза опустил, принялся щепу на заборе ковырять:

– Ты прости, что у ворот держу. Да только бабы мои не велели никого пущать. А с ними сейчас не дай боже спорить! Нынче их власть в доме: батю-то вовсе прочь вытолкали. – Он перехватил рукой хлестнувшую по забору щепу и затравленно заозирался. – И меня спровадить пытались, да я огородами назад пришел. Не могу я так, боязно шибко.

– А чего боязно-то? – Гришук посмотрел на дом, на баню, на скулящего у будки Полкана, и ему тоже стало тревожно.

– Да за Агашу, – шепотом ответил Митек и снова покосился на баню. – Тяжкое это дело-то, а она здоровьем не то чтобы сильна.

Агафьей звали молодую жену Митька. Вспомнил Гришук, как он дважды струны менял на их свадьбе прошлый год, как плясали молодые, пока у самого гусляра пальцы в кровь не сбились. Крепкая у Митька баба, крепче разве что у кузнеца дочь, ну да ту, народ шутит, на наковальне зачинали. Неужто недуг какой Агафью настиг?

– Да что стряслось-то, скажи толком?! – не выдержал Гришук.

Митек зашикал на него, замахал руками, но, точно отвечая на вопрос Гришука, из бани раздался сдавленный бабий визг, а за ним еще голоса и какой-то новый, незнакомый Гришуку звук: не то мяуканье, не то скрип, не то писк чей. Митек позеленел весь и, широко распахнув глаза, ухватился за забор. Непонятный звук повторился несколько раз, все усиливаясь, потом стих, а Митек так и стоял, вцепившись в забор. Хлопнула дверь из парной, послышались спотыкающиеся шаги, и на крыльцо