Как у моей старшенькой

У сестры».

Как над полем сокол-то

Пролетел, ой, летал.

Похвальбу он батюшки

Услыхал, ой, услыхал.

Полетел тот сокол-то

К нам на двор, ой, на двор.

Похвальбу он матушки

Услыхал, ой, слыхал.

Как спустился сокол тот

К горнице, горнице,

Похвальбу он сестрину

Услыхал, ой, услыхал.

А как вышла по утру

На крыльцо, на крыльцо,

Так меня тот сокол

Из дому скрал, ой, да скрал.

Похвалялся батюшка

На беду, ой, на беду.

Мне на горе матушка

Хвастала, хвастала.

И теперь мне, девице,

Слезы лить, горьки лить.

Ко двору чужому не близок путь,

Труден путь.

Почернеют руки-то

От труда, от труда.

Да сойдет румянец-то

Во слезах, ой, слезах.

Станет нитка тонкая,

Ой, груба, ой, груба

У чужих неласковых

У людей, ох, людей.

Причитают, а у самих нет-нет да и смешок пробьется сквозь слезы. Настасья дочерей отругает, мол, плачьтесь взаправду, кто за столом не плачет, тот за столбом после наплачется, а Ясна диву дается на обычаи людские: чего ж плакать, коли женихи любы. Да только нет-нет да призадумается: Лада с Весняной хоть и по любви шли, а все до свадьбы всплакнут, бывало: жалко сестер и отца с матерью оставлять, страшно в дом чужой уходить. Ясна с Горданой слез не знали: старшая весела ходила, а Ясна перед сестрой плакать срамилась, да вот, поди ж ты, теперь обе плачутся, горе свое не выплачут.

Вспомнилось ей, как они с Горданой к свадьбе готовились, платья расшивали и рушники шили. Гладко строчки ложились у старшей сестры, легко шила она платье свадебное: пройдет строчку-две, отведет в строну да любуется, наглядится, улыбнется сама себе и снова вышивать примется. У Ясны дело не шло: никогда не любила она шитьем да прочим рукодельем заниматься, ей бы по лесам, полям гулять, листья золотые собирать да по горнице своей развешивать, ей бы струи дождевые косами заплетать, облака взбивать, точно пух. Только любо или нет, а приданое шить за нее никто не станет, вот и сидела маялась да на сестрину вышивку с завистью поглядывала.

Епифановы дочери тоже сидели дни напролет за шитьем, и Ясна им помогала, узоры правила: уж она у Мороза в тереме от тоски и шить, и вышивать научилась не хуже Горданы, только радости в том немного. «Беда научила, – вздыхала Ясна. – Дай бог вам, подруженьки, моего учителя не познать». А те вышивают, а сами шепотом переговариваются да спорят, у кого жених богаче да красивей, а как мать выйдет куда со двора, так уж не о богатстве, а о силе их мужской спорят и смеются-заливаются. Пройдет кто мимо двора, в окно заглянет – снова охать да причитать принимаются, а сами едва смех сдерживают.

Седмицу, другую сидели за шитьем, смеялись да охали – надоело, не могут баловницы Епифановы на одном долго ум держать. Стали на Ясночку поглядывать да подначивать:

– А где ты, Ясна, вчера была, что затемно воротилась?

Та бровь поднимет и ответит спокойно так:

– На именинах у старосты, подарок для старостиной жены отвозила.

Переглянутся сестры, вроде и к шитью вернутся, но которая-нибудь нет-нет да и спросит:

– А на чьей лошади ездила?

Ясна все виду не подает:

– Гришук-гусляр возил.

Покивают дочки Епифановы, притихнут, а потом снова:

– А отчего вы едва отъехали, а сразу воротились?

Покраснеет Ясна, глаза опустит:

– Подарок забыла.

– А кабы не гусляр, не забыла бы, – рассмеются девушки, и Ясна улыбку сдержать не может.

Люб ей Гришук, так и замирает сердце, как в дом он войдет, так и перехватит дыхание, как по имени ее назовет. Раз Настасья услышала, как дочери ее над Ясной потешаются, рассердилась, забрала у Ясны их шитье да другое протянула.

– Довольно ты хохотушкам этим помогла – полные сундуки нашила, им и не сносить столько. Пора тебе, Ясна, за свое приданое приниматься. Не сегодня-завтра Гришук-гусляр за тебя свататься будет.

Молчит Ясна, не берет шитье: и Настасью обидеть не хочет, да только самой о приданом и думать горько. Так и не стала себе шить, все подругам помогала. Покачала Настасья головой, но больше говорить ничего не стала: жалко ей Ясну, тяжелая судьба у девки. И дочки Епифановы с шутками своими притихли, призадумались, только долго грустными не просидели, снова про своих женихов спорить да шутить принялись.

А Ясна хоть приданое и не шьет, а все обряды подмечает: мысли вокруг гусляра молодого так и крутятся. И он не чурается: куда ни позовут его гуслярничать, он наперво непременно на выселок заедет. Епифан своих-то уж не пускает, а Ясну и не удерживает, мол, твое дело молодое, гуляй, коли любо.

Сошлись девушки на девичник, невест в бане выпарили, косы им расплели, а как успокоилось все, собрались незамужние в бане гадать и Ясну с собой зазвали. Долго отпиралась и отнекивалась, но как стали девушки гусляра молодого вспоминать, не утерпела.

Сели в бане над водой, свечи зажгли, притихли все, загадывает каждая свое. Загадала и Ясна, о судьбе своей у воды спрашивает: что ждет ее да скоро ли избавление? Затянулась вода мутной дымкой, а как прояснилось все, видит Ясна лес, снегом занесенный, да дорогу в лесу, а по дороге той буран один кружит, завывает. Смотрят девушки через плечо ей, головами качают, утешают:

– Видно, в зиму тебе, Ясна, замуж идти. Ну да не горюй, с хорошим мужем хоть в лето, хоть в зиму.

Ясна же совсем голову повесила: не о том девушки толкуют, не знают они, о чем вода говорит. А она о том говорит, что судьба ее у Мороза зиму коротать, снежным покрывалом землю устилать да прорехи штопать без роздыху, и нет от того спасения.

«Значит, не судьба он моя, – вздохнула Ясна. – Но отчего тогда так люб мне, как никто никогда не был?»

Много по земле ходила Ясна, многих парней хороших да пригожих видела, иные и посноровистей, и покраше Гришука, да никому сердце не отзывалось, ни по ком не тосковало в тереме