А в воде вихри так и кружат, лес спящий снегом так и засыпают. Вдруг зазвенело, забренчало на дворе, порвало завывание ледяное. Встрепенулись девушки, за окно глянули: парни приехали, а впереди всех – Гришук с гусельками.

– Девчата, полно париться, едем позабавиться, повеселиться!

Повскакивали девушки с мест, таз с водой опрокинули – выплеснулись прочь снег да метели, а вместе с ними и тоска с сердца точно выплеснулась. Еще минуту назад думала Ясна, что не поедет больше с Гришуком никуда, а тут глянула, что от судьбы тяжелой только вода на полу осталась, рассмеялась звонко и вместе с девушками к телеге бросилась. Судьба ли, нет ли, а от гуселек его на душе точно весна приходит, от взгляда сердце так и заходится радостным перестуком.

Глава 7

Не страшусь я лебедя ночью в темноте,

Не страшусь я старого в звездной пустоте,

Золотыми листьями застелю глаза,

Ослепит немилого неба бирюза.

И стал Гришук все чаще на выселок езживать, дела с Епифаном вести. Да только и там, и на селе народ неглупый – сразу понял, к кому гусляр езживает, кому орешки в меду да соты с пасеки дедовой возит. А Гришук и не скрывает: то на праздник с собой Ясну возьмет, то в новых бусах по ярмарке прогуляет.

Шепчется село, посмеивается, кто и головой качает, мол, нечистое дело-то замыслил. Да только не привыкли на селе в дела деда Наума и семьи его лезть – с лешаком старым спорить себе дороже, и Гришук, хоть неродной, а тоже весь в деда.

К исходу вересня пришел Гришук к Ясночке своей, подарков принес дорогих да стал про свадьбу говорить. Пойдешь, мол, коли сосватаю? Смеется Ясна, отшучивается, а ответа не дает. Но и Гришук, если уж решил, от своего не отступится. Долго Ясна глаза прятала, долго говорила, что сватов он на нее не сыщет, только отказать не смогла: полюбила она гусляра молодого. И веселый он, и в обиду никому не дает. Один на все село не стал байки слушать, замуж позвал. Видать, и правда судьба он ее. Обрадовался Гришук ответу долгожданному, отмахнулся от опасений Ясниных, долго по двору ее кружил да в губы целовал, затемно уж в свой лес уехал.

Едет, песни распевает, точно хмельной. Да не подпевает, как бывало, старый березняк, не сыплет на голову монетки золотые. Притих, призадумался, точно неладное чует. Только Гришуку дела нет до лесных печалей: осень на дворе, вот и хмурится лес, в сон его клонит, вот и горбится ветками. А у гусляра на душе весна – не весна, а радость такая, что через край так и льется, не расплескать бы.

То не птица средь деревьев

Песни вешние поет,

То по самой по деревне

Молодой гусляр идет.

    Эх, гусли мои, девять струн и две доски!

    Ох, родимые, избавьте от любовной от тоски!

Он поет на всю округу,

Песней радостной маня,

Про милу́ю про подругу

Гусли весело звенят.

    Эх, гусли мои, девять струн и две доски!

    Ох, родимые, избавьте от любовной от тоски!

Как у милой ясны очи,

Губки словно красный мак!

Как без милой темной ночью,

Ох, не спится мне никак.

    Эх, гусли мои, девять струн и две доски!

    Ох, родимые, избавьте от любовной от тоски!

Однако ж у ворот дедовых приумолк Гришук, не стал Наума будить. Тот бы, может, среди ночи рад бежать сватать, да не дело это. Надобно к старости уважение иметь.

Наутро Гришук тянуть не стал, сразу деду выдал, мол, слезай с печи, надевай рубаху поновей да порты нештопаные и поезжай сватать за меня красавицу-душеньку. Наум едва с печи не повалился от радости, уж и не чаял, что доживет до дня этого. Глядит Гришук и диву дается: у деда-то, оказывается, и рубаха, и порты готовы давно, даже кушак новехонький припасен. Разложил Наум вещи по лавке, разгладил ладонью широкой.

– Кого сватать-то будем? А то к каждому двору со своим присловьем да подарками надобно. Коли к дьяку путь, так наперво к Еремеевне за хлебным вином непременно заехать надо, коли к кузнецу на двор, там без меду пьяного никак: больно падок на него Микола, а ежели к старосте собралися – так ему только вино из столицы подавай. Ну да не беда, у меня и вино припрятано.

– Это как же ты его не опорожнил до сих пор? – хохотнул Гришук.

Дед сморщился, точно чихнуть готовясь:

– Этот компот токмо девкам пить незазорно! Староста его, почитай, тож пить не станет, на полку у печи поставит, чтоб гость приходил и уважением проникался – вот, мол, какой хозяин-то богатый, вино столичное на столе держит. Ну, так угадал я с двором?

– Не угадал, дед, – усмехнулся Гришук. – На выселок едем!

Наум повернулся к внуку и растерянно поднял кустистые брови:

– Так его ж вродь сосватаны?

– Родные сосватаны, а та, что в работницы он взял, в девках ходит.

Как услышал дед Наум про Ясну, нахмурился, смотрит искоса – мол, не шутишь ли, мил друг? Но Гришуку не до шуток: всю ночь он Ясночку свою во сне обнимал, в уста сахарные целовал. Принялся он деду расписывать, какая она умница да работница, как славно будет она у них с хозяйством управляться, весь дом в чистоте, в уюте держать. Но видит Гришук: хмурится дед все сильнее. Потом схватил рубаху и порты, скомкал сердито и назад в сундук швырнул, поворотился к Гришуку, кулаком по столу как треснет!

– Не будет в моем доме чужой жены!

Так и остолбенел Гришук: не ждал он такого от деда, никогда Наум байки деревенские к сердцу не принимал, а тут гляди-ка, никак к старости суеверным заделался! Принялся Гришук его увещевать, что утоп муж ее, а что до беды, которую за плечом она носит, так то выдумки все. Да только Наум и слушать не хочет: нет, и все!

«Ладно, – думает Гришук. – Видать, не с той ноги встал дед. Выждем немного».

День ждет, другой, на третий вновь к деду Гришук подступился – поезжай, мол, да сватай за меня Ясну, работницу Епифанову! Такая работница и в нашем дому нужна. А Наум