лучшего на всем селе не сыскать.

Епифан еще раз поклонился лавкам и, поднырнув, точно щука, оказался по другую сторону стола.

– Отчего же вы, купцы, к вечеру явились? – покручивая бороду, спросил он у двери и снова – шнырь к порогу.

– Оттого мы к вечеру явились, что товар твой, говорят, ярче солнца сияет, среди дня ослепнуть можно.

Гришук усмехнулся и встал рядом с Епифаном у двери.

– Оттого еще в вечеру пришли, что купец молодой больно жарок, до утра терпеть невмочь.

Епифан рассмеялся, из-за стола поднялся.

– Коли правду говорите, пожалуйте за стол!

Сел Гришук и слышит: по двору шаги торопливые простучали да затихли у двери.

– Эй, Настюша, чай согревай, купцов молодых встречай. Не по соболя, не по куницу, а по красну девицу пожаловали.

Отворилась дверь, вошла Настасья, следом Ясночку ведет да за спину прячет. А та идет тише мыши, головушку повесила, глазки опустила, села в уголочек и вздохнуть не смеет. Занялось сердце у Гришука, так бы и вскочил да к груди прижал ненаглядную, но нельзя пока. Сидит, не обернется.

– Ну-ка, купцы молодые, расскажите, откуда вы родом. Да большой ли дом да богатый ли, да большой ли двор да широкий ли? Как товар наш не простой, не бросовый, а товар наш холеный, любленный.

Гришук того и ждал – гусельки достал, по струнам пробежал и запел про избу богатую да двор, что без краю стелется, про соболей да куниц, что согреют плечи нежные, про птиц лесных, что с утра до ночи поют, тоску по дому отчему разгоняют. Да про то, как мимо двора Епифанова селезень молодой летел, как увидел на дворе серу утицу. Коли не отдаст Епифан ему утицу, станет селезень у ворот ночевать, у ворот ночевать, до свету песни певать. А после другие песни зазвенели, уже для Ясночки.

Из далекой из сторонки

Селезень да прилетал,

На дворе да на широком

Перо серое ронял.

– Выйди, выйди на крылечко,

Выйди, утица младая!

У крыльца лежит колечко,

Подними его, родная!

Как поднимешь то колечко,

Я на двор к тебе приду,

На резное на крылечко

К отцу-батюшке войду.

Из далекой из сторонки

Я на двор твой прилетал,

А в далекой да в сторонке

Терем чудный оставлял.

Он сверкает на рассвете,

Точно солнце над рекой,

Его краше нет на свете,

Полетели в терем мой.

Под окном там сад сияет

Во сто яблонь, во сто груш,

Его слуги охраняют,

Стерегут его в сто душ.

Будешь в тереме царица,

Вся в парче и серебре,

Выходи ко мне, девица,

Нам венчаться на заре.

Развеселились, расшумелись, точно и правда полон дом сватов. Наконец сговорились, вывели Ясночку на центр. Плачет она, причитает, что сиротку бедную на чужую сторону продают, а сама нет-нет да взглянет на Гришука радостно, он и успокоится – знать, не взаправду плачет, положено так. Как стало вовсе темнеть, покрыли Ясну платком темным да в дом увели, а Гришук восвояси отправился к свадьбе готовиться.

* * *

Чуть стихло все в доме Епифана, Ясна за ворота и в рощу у реки. Пробралась незаметно, на полянке на колени опустилась и заплакала горько. Зашумела роща, листьями зашептала:

– Отчего ты слезы льешь, дочь моя горемычная?

Ясна голос матушкин услышала, подняла голову, вытерла слезы.

– От счастья плачу, матушка! Сосватал меня любимый! Благослови дочь свою бедную на семейное счастье!

Роща зашумела недобро, нахмурилось небо серыми тучами.

– Как же ты, Ясна, замуж собралась при живом-то муже?

Упрямо мотнула русой косой Ясна, крепко кулаки сжала.

– Не муж мне Мороз! Ни дня с ним как жена не жила! Не нужен он мне, постылый! Я Гришука-гусляра люблю!

Еще пуще зашумела роща, задрожала земля, небо дождем частым заплакало.

– Не гневи судьбу, Ясна! Суров Мороз, безжалостен. Как узнает, что другому ты отдала честь свою девичью, ему по праву дарованную, зашибет насмерть и тебя, и гусляра твоего! Одумайся, Ясна! Али и без того беды тебе мало?!

Вскочила Ясна с колен, по веткам мокрым ладонью хлопнула.

– Пусть уж лучше Мороз зашибет, чем жить мне с ним, проклятым! Нет мне жизни без Гришука!

Налетел ветер северный, так и хлещет Ясну по щекам листьями мокрыми, точно в чувства привести силится, одуматься зовет. Так и давит дождь на плечи, согнуть пытается, на колени поставить непокорную. Но крепко стоит на ногах Ясна, не качнется, гордо голову вскинула, на небо дождливое невеселое с вызовом глядит.

– У родных отца с матерью жалости не нашла, так чужие приласкали да сосватали. Простые люди, а всего села не убоялись! А вы с рук сбыли и забыли! С благословением вашим али без, а за Гришука замуж все равно пойду!

Сказала так и прочь пошла.

Всю ночь гроза по селу перекатывалась, в окна дождем хлестала, в трубу ветром завывала, одуматься звала, смертью лютой от рук Морозовых пугала. Только Ясна ни неволи, ни смерти не страшится. Выдохлась к утру Мать-земля, сжалилась над дочерью несчастной, а прежде чем уйти, шепнула листьями за окном: «Будь хоть с этим мужем счастлива. А коли не полюбится, впредь о горе своем молчи».

Глава 10

Ой, как сокол-то летал высоко,

Ой, да стаю он лебедушек искал,

Отпустил он всех да белых далеко,

А одну-то белу лебедь не пускал.

Чуть свет – бубенцы у ворот рассыпались радостным перезвоном. Однако ж Ясна к жениху не торопится, стоит перед зеркалом, косу частым гребнем разбирает да все думает. Права матушка, сколько ни кричи, ни упрямься, а все ж таки права: не сейчас, так ближе к зиме узнает Мороз, что жена променяла его на мужика простого. А как узнает, крепко разгневается, погубить может и ее, и Гришука. Как милого уберечь?

«Нескоро судьба с боку на бок перевертывается», – говорила старушка. А ну как не успеет Гришук до зимы заклятье злое, что с Морозом ее связало, снять?

Сжала Ясна гребень, дернула косу русую до боли: «Пусть не успеет! Пусть и вовсе не снимет! Не затем