– Княгиня ли, царица ли, моя воля, кому любовь свою отдать, – шепчет Ясна да сама к мужу льнет. – А придет кто к ответу призывать – не твоя беда, уж я найду, как со двора спровадить!

Сам сарафан с плеч белых заскользил, рассыпались по груди девичьей пряди русые. Гулял за окнами народ всю ночь, но ни свирелей, ни песен веселых не слышала Ясна: горячо шептал в самые губы Гришук: «Княгиня ли, царица – все одно: никому не отдам! Моя ты, Ясна! Век моею будешь!»

Холодны простыни свежие, да не чувствовала Ясна холода в руках горячих, страстных. До утра ласкал Гришук жену любимую, прижимал к себе крепко, да нежно поцелуями покрывал плечи белые. Лишь с рассветом сон их настиг.

* * *

С той поры зажил Гришук с молодой женой точно в сказке. Крышу поправили, печь поставили – стало в дому всего вдоволь. Одно нехорошо – за Наума старого сердце болит. Но Ясночка и тут как почуяла: напекла пирогов, уложила в корзину да Гришуку дает:

– Отвези Науму с моим поклоном. Да скажи, коли тяжко одному зимовать, я всегда ему рада буду, как отца родного привечу.

Смутился Гришук, припомнил слова недобрые, что дед про Ясночку говорил, однако ж корзинку взял, поехал.

Наум при виде Гришука заворчал, спиной поворотился, даже с печи слезать не хотел. Гришук поставил корзину на стол, приоткрыл, чтобы дух пошел, и на двор вышел дров нарубить. Уговаривать упрямого деда и терпеть его слова о Ясночке он не желал. Однако ж, войдя в избу через четверть часа, увидел деда за столом у полупустой корзины.

И стал Гришук под конец седмицы к деду своему ездить: дров нарубить да гостинцев от Ясночки передать. С каждым разом веселее и разговорчивее становился Наум, даже про Ясну нет-нет да и спросит: здорова ли, весела ли.

«Эдак мы его к зиме и вправду к себе заберем», – глядя на то, как дед уплетает пирожки, думал Гришук.

И на селе народ попривык, слова худого никто ни о гусляре, ни о жене его не скажет – все рады молодым, в каждом доме привечают, на все праздники зовут. Прежде один Гришук гуслярничать ходил, а теперь и Ясночка всюду с ним: то на дудочке подыграет, то хоровод веселый закружит, то плясовую звонкую заведет. Одного не любила – песню про чужое платье, и Гришук, не желая огорчать жену, мало-помалу петь ее перестал.

Глава 11

Сладко ли тебе, лебедь бела?

Сладко ли тебе с ясным соколом?

Что же ты, дурная, наделала?

Не спущу бесчестья жестокого!

Стоит Ясна у накрытого стола, мужа поджидает. Солнце к закату клонится, небо тучами кутается, птицы в гнезда возвращаются, а Гришука все нет. Села у окна, пяльцы деревянные взяла, рубаху мужу вышивает, узор красный, огненный по вороту да рукавам кладет. Третью седмицу вышивает, уж почти готов узор, коли задержится еще на часик милый, будет к ужину рубаха новая. Улыбается Ясна, ласково пальцами по узорам пробегает, слова обережные нашептывает – обрадуется Гришук: любит он женино рукоделие. А пуще всего сама Ясна обрадуется: не простые то узоры – вороженные, как наденет милый рубаху новую, не достанет его Мороз, не погубит.

Взвыл ветер за окном, ветками в стекла хлестнул, затрепал березу нагую у калитки. Вздрогнула Ясна, подняла взор: стоит у окна князь Мороз, смотрит глазами острыми, и от взгляда его по стеклу узоры ледяные растекаются.

– Почто ж ты, Ясна, честь мою в грязи изваляла? На мужика простого меня променяла! Не будет тебе счастья с гусляром твоим, придет время – воротишься в мой терем.

Вскочила Ясна, рубаху к груди прижала, зашептала слова волшебные, заиграли на пальцах огоньки осенние.

– Прочь пойди, Мороз! Довольно ты меня в неволе держал! Не звали тебя в этот дом, не переступить тебе порог его! И гусляра моего не погубить: как рассыплются по рубахе солнца лучи, разбегутся кони красные, вовек не сможешь и близко к нему подступиться!

Качает Мороз головой, хмурится, пуще окно льдом заволакивает – одни глаза синие холодные видны.

– То не я тебя держал, то сама ты судьбу свою начертала, когда на платье сестрино позарилась. А упрямству твоему недолог срок: тяжко одной в пустой избе будет, к зиме сама воротишься.

Сказал так, развернулся да прочь пошел, снегом свежим поскрипывая, а Ясна стоит, ни вздохнуть, ни охнуть со страху не может да гадает, отчего сказал Мороз, что одной ей в пустой избе быть?

Хлопнула калитка, стихли за воротами шаги тяжелые, и в тот же миг раскатился над селом колокольный звон, да не радостный, праздничный, а траурный. Выскочила Ясна на крыльцо, видит – мимо двора их народ идет да впереди гроб черный несет. Подогнулись колени, сжалось сердечко, беду почуяв, еле добралась Ясна до калитки, а народ уж прошел почти, одни старики еще мимо плетутся. Распахнула калитку, видит – дед Наум ковыляет, слезы рукавом утирает да с Еремеевной охает:

– Говорил я тебе, внучек, что с чужой женой жди беды. Не послушал старика, по-своему сделал. Кабы знал я, что не простая то баба, а жена Морозова, так к печи привязал бы тебя, а к ней не пустил.

– Так и мы не знали, кого на груди пригрели, – вторит ему Еремеевна. – Сгинул наш Гришук безвременно, погубила гусляра Морозова жена.

Бросилась Ясна к ним, кричит, руки простирает, а те точно не замечают ее, идут, горем своим укутанные. Ясна за руки их схватить пытается, да не дотянется никак: старики всегда на полшага впереди оказываются. Споткнулась о камень придорожный, упала, руки в кровь разбила, вскочила снова, догонять бросилась. Бежит Ясна по дороге со всей мочи, так, что сердце из груди едва не выскакивает, плачет, вслед людям кричит – уносят деревенские гроб с милым ее все дальше и не остановятся, не оглянутся. Упала Ясна на дорогу, зарыдала горько, завыла, принялась милого звать – один ветер ей отвечает, а в ветре том голос Морозов слышится: «Тяжко одной в пустой избе будет, к зиме сама воротишься».

– Ясна! Ясночка! Милая моя! Сердце мое! Проснись скорей!

Хлынула на лицо вода студеная, распахнула Ясна глаза, отдышаться не может. Над ней Гришук стоит с ушатом пустым. Увидел, что пробудилась наконец, бросил ушат, на руки подхватил, прижал к груди, целует, гладит, шепчет ласково:

– То сон лишь, Ясночка, только