Ждет Ясна мужа, минуты считает. Уж и в доме прибрала, и ужин приготовила, а его все нет. Хотела за рукоделье сесть, старосте рубаху расшивать, да неспокойно сердцу. А на дворе метель поднялась, так в окна и стучится, так и завывает. Пошла Ясна перину перетрясти, чтобы муж после бани на мягкое лег, глядит – а у изголовья листик золотой висит: как с бани воротился накануне, так и забыл надеть, без него, без обережка главного уехал.

Выбежала Ясна на крыльцо, листик в ладошках сжала, зашептала ему слова заветные, подбросила в воздух и прочь лететь велела, милого ее искать. Долго не возвращался листик, Ясна уж озябла совсем на ветру. Наконец показалась точно искорка золотистая: летит, с бураном злым борется, ветер боком резным вспарывает. Прилетел, в руки ей упал – чувствует Ясна, ледяной совсем листик-то, знать, и правда беда с мужем стряслась. Сжала она в руке листок так, что кровь под пальцами выступила, зашла в баню, свечку засветила, в таз воды студеной налила да листик, кровью окропленный, в нее опустила.

Закружился листок, рябь погнал, а как успокоился, увидела Ясна своего милого: лошадь его среди чащи лесной стоит, с места двинуться не может, ноги в снегу увязли. Сам Гишук в тулуп закутался, едва из седла не валится: так замерз.

Вскрикнула Ясна, за ворота выбежала, лисицей оборотилась и прямиком к лесу побежала. Реку на одном духу перескочила, дорогу в три прыжка одолела, да в лесу стволы крепко сплелись – не пробраться. Оборотилась белкой, прямо по веткам сплетенным поскакала.

Добежала наконец до того места, что вода ей показала, видит: Гнедушка их стоит, голову повесила, а на ней сугроб огромный высится. Пригляделась: а это Гришук к шее лошадиной припал и лежит не шевельнется. Бросилась Ясна к мужу, да ветер подступиться не дает, прочь отталкивает, снег колючий в самое лицо мечет. Поняла Ясна, что не простой ветер ее к любимому не пускает – сам Мороз путь преграждает. Вскинула голову, махнула рукавом – улегся ветер, а перед ней богатырь беловласый встал. Смотрит на нее сурово, брови белые хмурит.

– Загулялась ты, Ясна, среди людей! Никак забыла, что домой возвращаться пора да за труды приниматься?

Рассердилась Ясна, ногой топнула.

– Оставь меня, Мороз! Я твоей не была и не стану никогда! Поди прочь, постылый!

Задрожал лес от слов дерзких, ветви перед князем суровым клонит, Ясну ветром к земле прижимает, на колени уронить пытается. Стоит Ясна как березка молодая: гнется, да не ломается, на колени перед мужем нелюбимым не опускается.

Смотрит на нее Мороз, головой качает.

– Отчего же я тебе опостылел? Али я у сестры старшей платье скрал?

Больно, точно кнут, слова Морозовы по сердцу хлестнули, но не желает Ясна покориться.

– Довольно ты меня в неволе держал! Не слуга я тебе и не раба! Не нужны мне ни платье сестрино, ни богатства твои! Уходи прочь, Мороз, не вернусь я в твой ледяной терем!

Пуще лес испугался, застегал ветвями по спине жену непокорную. Мороз же только вздохнул тяжело:

– Оба мы и слуги, и рабы, Ясна. Кабы мог я уйти али тебя отпустить, разве стал бы нас обоих неволить? Да только без тебя некому землю снегом укутать, некому посевы теплом укрыть да зверей лесных от холода лютого спрятать. Некогда мне перину по земле стелить, твоя это забота.

А Ясна все на Гришука смотрит: живой ли, дышит ли?

– А ты Гордану попроси, уж она-то с радостью перину постелет да с тобой на нее и возляжет!

Остро сверкнули глаза Мороза, сильней нахмурились брови.

– Никогда я не попрекал тебя, Ясна, на слова твои дерзкие не отвечал. Коли мог бы я колдовство свое вспять повернуть, так давно бы с Горданой жил, а тебя пустил на все четыре стороны! Не моя на то воля, что моей женою ты, а не сестра твоя стала, и не в моих силах изменить это. Но дана мне во владения земля на три самых суровых месяца, и должен я править ею так, чтобы никто из братьев моих, чей черед после будет, не в обиде был. И должна ты со мной рука об руку эти месяцы по земле идти да снегом белым ее устилать. И нет ничего превыше долга этого! – Взмахнул Мороз рукавицею, закрутился вокруг вихрь ледяной. – Семь дней тебе даю проститься с теми, кто сердцу твоему дорог стал. На восьмую зарю за тобой приду. А коли откажешься али сбежать попытаешься, не вернется больше твой гусляр из лесу живым!

Сказал так и исчез в вихре снежном. Заплакала Ясна, к мужу кинулась, снег с него сметает, за плечи трясет. Разлепил Гришук ресницы побелевшие, улыбнулся жене губами замерзшими.

– Не добраться мне до дому, зорька моя ясная, так хоть во сне на тебя в последний раз полюбуюсь.

Улыбнулся снова жене, голову на лошадиную шею уронил, едва дышит. Скинула Ясна свой полушубок, мужа, как могла, закутала, Гнедушку под уздцы взяла и пошла через лес. И березняк старый точно сам перед ней расступается. Четверти часа не прошло, вывела их тропинка к селу, а там уж и до выселка недалеко.

Насилу стащила Ясна мужа с лошади, сама не знает, как в баню приволокла. Долго колдовала над любимым, долго отогревала, и не столько водой да паром, сколько поцелуями горячими да слезами горючими, насилу отогрела.

Глава 15

Долго лебедь с судьбою спорила,

Колдовала ночами звездными.

Лишь метель ее стону вторила,

Не уйти ей от рока грозного.

Как узнал Гришук, что Ясночка одна за ним в лес пришла, домой живого привела да сама же его в баню втащила, прижимал ее к груди крепко, целовал в губы нежные, приговаривал:

– Знал я, что жена у меня чудесная, но что такое сокровище – и думать не смел! Как же ты, зорька моя ясная, в лесу меня нашла? Не замерзла ли сама? Не надорвалась ли на себе тащить?

Молчит Ясна, только к груди его прижимается и плачет горько. А как успокоилась, принялась выспрашивать, что в лесу с ним приключилось, как заплутал он среди березок, которые с детства знает. И рассказал Гришук, что у деда работы накопилось много, покуда все переделал – темнеть стало, не испугался, на дорогу знакомую и лошадь крепкую понадеялся, да в буране, гляди ж ты, заблудился. Долго по лесу ехал, но